Пасмурное небо

Я буду смеяться до тех пор, пока Не взорвётся моя голова На океаны и острова

— Послушайте! — зовёт он. Всё уходит из-под ног, исчезает и падает в самую настоящую беду. Скользит по недавно вымытому полу. Отчаянно несётся вперёд, спотыкается, пытается удержаться на ногах. Его до сих пор трясёт. Кажется, что всё ещё пронзается взрывами бескрайнее небо. На радужке глаза полыхает крыло подбитого самолёта. — Ну же, пожалуйста! — кричит, а они стоят к нему спиной. Безжалостно молчат и прячут лица за марлевыми повязками. Начинает тошнить, сдавливает виски. В голове стоит вовсе не звон — жуткий, отвратительный скрип липкими пальчиками обхватывает мочку, после чего пробирается через ушную раковину. — Послушайте же меня! — молит жалостливым голосом. Но непроизвольно переходит на хрип. Перед глазами закрывается серо-белая дверь — хирург говорит: «Не входи». Тот опускает взгляд, словно виноват перед ним, и сжимает руки в кулаки.

«Живи же, прошу…»

Сегодня идёт дождь. В его глазах тухнут фаршированные звёзды. — Как её состояние? — спрашивает он. Фута сжимает букет белых лилий, а медсестра морщит нос от одного лишь сильного запаха. — Она просила принести ещё бумаги и ореховые чернила. Медсестра на вахте скучающе обводит взглядом стены и смотрит сквозь него. Её бледно-серые глаза кажутся пустыми, только уголёк зрачка меняется в размерах при свете зачем-то включённой настольной лампы. Ковыряется ногтями с облупившимся бледно-розовым лаком в засохшем клее и пытается разобраться с медицинскими картами поступивших пациентов. Форменный костюм грязно-голубого цвета испачкан чужой рвотой, кровью и прошедшим обедом: кажется, быстрорастворимая лапша. Неопрятность работника вызывает ужасное впечатление, и ему хочется скорее покинуть это место. — Кто «она», чьё «её»? Я не обязана помнить всех лежащих здесь людей — и уж тем более посетителей. «Алло, братик…» — Фута глотает слёзы и послушно выслушивает всё то, что говорит Тсунаёши. Фута делает пометки принесёнными чернилами на руках, кивает головой, забыв о том, что тот ничего увидеть и не может. На линии помехи, но Фута напрягает слух и улавливает пропитанные надеждой и спасением слова. Связь здесь плохая, лечение — точно такое же. Лечащий врач возвращается через запасной выход и дышит на всех сигаретным дымом, даже не пряча косяк. «Что ты сказал?.. И-Пин пытались разрезать в морге, посчитав её мёртвой?!» — Никто ничего не должен знать, — повторяет Тсуна. На его лице читается неприкрытая злость, которую он пытается сгладить, но это получается ужасно. Ничего не меняется, но одно лишь присутствие их десятого босса немного успокаивает. — Мафия хранится для всех, кто с этим никак не связан, в тайне. Большой секрет в не самых узких кругах. Наше поколение просто обязано всё изменить. Хранители уже на месте. Фута послушно кивает, соглашается с ним и понимает: так будет правильно. Для медперсонала её сбила машина — какое-то разваливающееся устройство на колёсах, а пьяный водитель сумел скрыться или же покончить с собой, потому что не смог бы всю оставшуюся жизнь держать на сердце такой груз. Никто даже и не задумался, откуда у пятнадцатилетней девочки ожоги и почему от неё так сильно несёт порохом. Фута — свидетель и отважный рыцарь, провозглашённый зеваками. Герой для спасённой жизни и прохожих. И-Пин — несчастная девушка, которая не смотрит по сторонам, когда переходит дорогу. Какого чёрта эти необразованные выбросы заржавевшей медицины поверили в эти россказни. Фута до сих пор не понимает — и он не хочет. Три дня назад в городе было запланировано нападение. И уже три дня он боится самолётов и сгибается пополам от спазмов при виде гранаты. — Путь был перекрыт. Офицеры пытались прорваться, но вражеская семья не уступает нам в силе. Странно, что внешние советники ничего о них не знали. Выходит, эти крысы умеют скрываться. Тсунаёши по-прежнему винит себя в случившемся и жалеет, что тогда там оказался не он. И Фута уже давно не маленький, но по-прежнему хочет верить в добро. Тсунаёши ободряюще хлопает по плечу и чувствует влагу у себя на щеке, когда Фута прижимается к нему и пытается сдержать слёзы. И-Пин мёрзнет. Медицинская бабочка тёмно-синего цвета плотно прилегает к бледной руке, и через её тонкую иголку медленно проходят растворы из пол-литровых стеклянных бутылочек. Фута внимательно следит за каждой капелькой и пытается отвлечься от грустных мыслей, посетивших его тяжёлую голову. Проклятый всеми косой дождь идёт уже шесть дней, и его рейтинги ничего не стоят — один лживей другого. В глубоких лужах моются голуби и дворовые собаки. Толстая книга в кожаном переплёте лежит на чёрном стуле около прикроватной тумбы; раскрытые страницы хранят в себе их кровь и пот. Отпечатки его пальцев, следы от её маленьких ладоней и шутливые прогнозы, прописанные обычной шариковой ручкой. Фута прикусывает изнутри нижнюю губу и заправляет прядку её волос ей за ухо, лишь на миг задержав взгляд на серёжке-гвоздике. Резиновые перчатки лежат в закрытой мусорной урне, а использованные уже пустые скляночки убраны в специальный контейнер. Шамал моет руки обычным мылом, после чего протирает их медицинским спиртом; на его лице ни грамма каких-либо эмоций, кроме внешнего спокойствия. Фута знает: хотя бы один из них должен держать себя в руках, иначе паника разрастётся до неизмеримых высот. — Хорошо, что вы добрались до этого города. Я помогу. Я специалист, — уголки губ Шамала приподнимаются: тот пытается улыбнуться. — За Тсунаёши не было никакого хвоста. Опасность миновала. Люди, напавшие на вас, сейчас находятся в тюрьме под наблюдением, как некогда Рокудо Мукуро. Ты сам понимаешь, о чём я. — Как братик Тсуна? — Фута гладит И-Пин по свободной от системы капельницы руке. — И... спасибо. Если бы не вы, она бы умерла. — Савада сейчас в Риме, пытается вести переговоры с боссом той семьи. Связаться с тобой он пока что не может. Вся информация поступает CEDEF. От них уже я могу что-либо разузнать. Послезавтра у него самолёт в Венецию. Не волнуйся, я тебе всё расскажу. Ты пока отдыхай. Она скоро поправится. Шелестит плотная бумага на тумбе, поверх которой раскрыта его тяжёлая книга. Фута не может прогнозировать шанс на удачу, поэтому он по-прежнему сжимает её ладонь и пытается согреть. Кисточка лежит в чашке, под донышком которой выведены водяные разводы. Старательно нарисованные китайские иероглифы мало о чём ему говорят — для неё это очень важно, он уверен. — С добрым утром, — радостно говорит Фута, заметив шевеление на кровати. И-Пин искренне улыбается, стараясь не обращать внимания на жуткие синяки под его глазами. — Так сейчас же вечер. Смотри, какое серое небо расстилается над землёй. И-Пин натягивает одеяло до подбородка — но мёрзнут у неё пальцы ног. Фута встаёт на стул, приподнимается на носочках и закрывает окна, шторы не трогает. Вянут хризантемы и чайные розы в стеклянной вазе, а вода становится призрачно-желтоватой. Их аромат никогда не перебьёт впитавшиеся во всё находящееся в этой палате медицинские растворы и запах хлорки. — Сезон дождей продолжается. Так уже неделю. Ты не помнишь? — хмуро отвечает тот. — Мои рейтинги по-прежнему не несут в себе никакой истины. — Прости. — Перестань, — мягко произносит он. Он достаёт из верхнего ящичка тумбы детские сказки, взятые из библиотеки, расположенной напротив этого здания, и начинает читать вслух. И-Пин снова закрывает глаза. Изредка подрагивают тёмные реснички, она тихо дышит и словно старается потреблять меньше кислорода, оставляя доктору Шамалу, сердобольной медсестре этой частной больницы и своему частому посетителю. Фута переворачивает страницу и аккуратно ощупывает цветные картинки: те кажутся настоящими, а краски — свежими. Как бы то ни было, а он уже не верит во все эти чудеса — и уж тем более в «поцелуй любви» от всех бед. Новое доброе утро восьмого дня встречает привычными облаками, налитыми свинцом, и поставленной капельницей с тремя бутылочками раствора. И-Пин старательно выводит иероглифы правой рукой и старается тем временем не пролить чернила на накрахмаленный до морозного хруста пододеяльник. Ноги у неё мёрзнут до сих пор — дождь тоже не желает кончаться. Фута спит прямо в палате на стуле, после чего жалуется Шамалу на боль меж лопаток и у шеи, но тот разводит руками и говорит, что он сам виноват. Мужчин доктор Шамал по-прежнему не лечит и иметь с ними дело не желает. — Та тёмная жидкость — это железо. Его накрывают, чтобы оно не распалось на свету, — неуверенно рассказывает Фута. — Всех тонкостей я не запомнил. — Низкий гемоглобин? Фута не отвечает. — Когда закончится дождь, что ты хочешь узнать? — Ничего, — хмыкает И-Пин. — Я хочу вместе с тобой полететь в Китай. Фута обещает ей: да, конечно. Но ничего не говорит про то, что стал бояться самолётов. Про то, что Шамал разводит руками, стряхивает пепел с накрахмаленного халата, не притрагивается к алкогольным напиткам и ночами напролёт заседает в своём кабинете. И старается спасти её жизнь. — Тысяча бумажных журавликов… — Что? — И-Пин дёргается, из-за чего начинает шипеть: иголка чуть ли не вышла из вены. — Сделай тысячу бумажных журавликов, — просит он, после чего добавляет: — И мы отправимся в Китай. Вечером он приносит новую пачку бумаги. Пятьсот листов. На следующий день — ещё столько же. Где-то говорилось, что в лоб целуют покойников. Но Фута плюёт на это и прикасается к нему губами: кажется, у неё поднимается температура. Вся палата похожа на белое озеро с бумажными фигурками журавликов: Фута пересчитывает их чуть ли не каждый час и уже через десять минут нервно осматривается, забывает получившееся число. И-Пин солнечно улыбается и впервые за всё время смеётся из-за возникшего смущения. У него искусанные губы, зато тёплые, а ей не хватает этого чувства и внутри, и снаружи. Поцелуй в нос — своеобразное признание в любви, но И-Пин об этом не знает, хотя не отворачивается. Чувствует на лице его дыхание и обнимает обеими руками. Ему уже непривычно видеть её свободной от капельниц и катетера. Фута не знает, куда деть руки. Поэтому хватает всё, что только ему попадается. Сжимает вазу, дёргает шторы, разбивает костяшки о белые стены, через которые пробивается безумие. В его голове творится полный кавардак, который ему никак не разобрать в одиночку. Единственный человек, который мог бы ему помочь, прикован к кровати и снова впитывает в себя растворы, как губка. По-другому она не живёт. Он — тоже. Детские сказки сменяют взрослые книги о войне, учебники по психологии и самоучитель по китайской каллиграфии. Фута просил, чтобы она научила. И-Пин комкает простынь и поджимает бледные губы. Сильно выступают кости — Фута готов поклясться, что ключицы треснут, как стекло, если к ним притронуться. Фарфоровая кукла принимает в себя новую порцию железа и не может нормально открыть рот. И-Пин не задыхается, но вновь глотает ртом воздух часто, но несмело, будто кто-то держит ледяное дуло пистолета у виска. В этом месте тянущие боли — у него. Вероятность точности рейтингов увеличивается: дожди постепенно отходят, оставив на память о себе пасмурность и вовсе не проходящую хмурость обтянутого серостью неба. Фута смотрит на Шамала и тут же отводит взгляд: на того смотреть больно и тяжко. От него не пахнет армянским коньяком — только медицинским спиртом. И то от халата, который не снимается третий день. К чёрту всё. И всех. Фута просто хочет, чтобы её все оставили в покое. Особенно прилипшая смерть. — Савада сообщает… — устало говорит Шамал. Савада Тсунаёши вправляет вывихи и сплёвывает кровь где-то на пустыре, где их поджидала английская мафия, бросившая вызов альянсу. Савада Тсунаёши дозванивается из подвала Бьякурану. Фута поворачивает голову в сторону И-Пин и просит: «Научи меня». — У тебя рука дрожит, — полушёпотом выдыхает И-Пин. — Ты хороший ученик. Хорошо получается. Фута проглатывает: «Ты сама дрожишь. Всё». Но подавляет в себе — и себя тоже. Ей сложно, ему — плохо за двоих, но она по-прежнему страдает и продолжает не говорить об этом. Ореховые чернила снова стоят на краю стола, а Фута выводит иероглифы. — Что это значит? Всё это… что оно такое? — Свобода. Жизнь. Полёт. Фута кладёт свою ладонь поверх её руки — как в первый день. И обещает, что они уедут в Китай. Будут свободны. И выживут. Телефон Савады не отвечает. У И-Пин синеют губы. Рейс до Китая отменён. Вероятность: пятьдесят на пятьдесят. Журавликов — восемьсот шестьдесят четыре. Он целует её в нос.

И дождь сквозь плащ и капюшон, И пробегает дрожь, и страшно и смешно, И тесно облакам, и кругом голова, По буквам, по слогам возьми мои слова И брось к ее ногам.