рассвет

это было очевидно и просто, как дважды два: их поймали. тихо и оперативно привезли в камеру, чтобы потом отрубить голову. уж лучше бы сделали это на месте, когда вычислили местонахождение. к ним вломились ночью, в их собственную квартиру. Изуку защищаться было нечем, разве что катаной, которую подарила Тога на новый год. только в тот момент она оказалась бесполезной, просто прикольной безделушкой. Катсуки пытался, чуть помещение не спалил своими взрывами. здание могло бы рухнуть, а хоронить их раньше времени не хотелось никому. да и как можно было уничтожить эту квартиру, если в ней столько всего произошло? первый совместный новый год, дни рождения, неловкие поцелуи, когда от жадности стукаетесь зубами, деснами. сплошная нелепость. Мидория крепко держит его за руку, не отпустит до рассвета точно. так чётко припечатали: расстрел. и судить вас не будут, не надейтесь избежать казни. об этом нигде не объявят после, это уж точно. скажут, что сбежали куда-нибудь в Польшу, Францию, Россию, Венгрию. куда-то далеко. затерялись средь обычных прохожих. готовят друг другу завтрак, нежно глядя на чужое сонное лицо. варят кофе, больше никакого растворимого. или, проспав, судорожно путают с утра вещи и бегут на работу не в своих. бутерброды без чая, забытые дома ключи. рассеянно погладить кота перед выходом, но забыть завязать шнурки. жаль, что это точно не окажется правдой. Бакуго потерял шанс на счастливую старость, когда полюбил Изуку. в детстве тот был отвратительным плаксой, по поводу и без него. таскался хвостиком и восхищался, забавно открывая рот. и ожоги, как казалось тогда, ему даже шли. иронично, что теперь любой синяк на коже вызывал беспокойство и желание приложить головой об стенку человека, который оставил его. себя, за прошлое, в том числе. теперь была очередь Бакуго бегать хвостиком и восхищаться так, как не умел никто на свете. Изуку, в ответ, лишь целовал обветренные губы и больше ни за что не извинялся, как прежде. они были на равных. но, по секрету, Мидория оказался богом для Катсуки. личным, и до него можно было дотронуться с самого утра. подношения в виде любви и преданности. цепной пёс. всю жизнь рука об руку. рядом. чувства и отношение к друг другу разные, но, почему-то, всегда вместе. все ещё вместе. им будет нужен двухместный гроб, чтобы и посмертно не расстаться. потом, лет через сто тридцать, раскопают археологи и удивятся. приведут как доказательство непонятно чего. — я умру за тебя. — я умру, — с нажимом, но все ещё не отпуская руки. Катсуки головой качает, кричать больше не хочется. взрывать помещение, ставшее им пристанищем до казни, тоже. это будет шумно и не эффективно, а вдруг ещё и похоронит под завалами. зачем рисковать так, если у Мидории есть шанс выбраться и остаться жить. ты глупый совсем ещё. у меня без тебя жизни нет. но вслух, конечно же, не говорит. лишь смотрит так, что становится понятен ответ на любую фразу по поводу темы 'кто выйдет живым'. и сам, теряя всю проницательность, не читает то же самое в рябиновых глазах. до рассвета пять часов. Мидория ласково гладит пальцами абрис чужой челюсти, подмечает обкусанные губы и тяжёлый взгляд. думает, тебе бы побриться и поспать, и все будет хорошо. смотрит, уже не считает вдохи, не спорит кто останется, не спрашивает как прошло последнее дело и куда отдать кота. тот убежал, когда ворвались. испугался бедный. надо было предсказать, предвидеть и всучить кому-нибудь, мол, на передержку, мы в отпуск решили. смотрит в потолок, думает, что хотел бы ещё раз на море, а то они все торопились жить и никуда не успевали. а перед смертью ведь не надышишься уже, чего думать, поэтому спокойствие с головы до пяток. и в данном случае ахиллесовой пяты, дурацкого уязвимого места, в этом чувстве нет. Бакуго снова беспокойно кусает губы. ему домой хочется. чтобы все это оказалось дурным сном, страшным кошмаром, но ему уже давно ничего не снится. упрямо знает одно — позволит второму выбраться, хуже не будет. пусть хоть кто-то останется, пусть его любовь, такая яркая, как летняя трава, останется жить. обязательно в следующей жизни встретит его объятием. до рассвета минут пять. — не торопись за мной, — и выталкивает из эпицентра взрыва. вот ведь. будет фора в минуту, пока пыль не уляжется, пока не придёт осознание, пока до их маленького мозга не дойдёт — побег уже будет совершён. черта с два догонишь теперь. свобода обжигает Изуку лёгкие морозом и тело — страхом, но он бежит. спотыкается, падает и встаёт, чтобы продолжить. слезы тоже жгутся, времени вытирать их нет. времени, чтобы нормально собрать вещи или найти нужный паспорт тоже нет. какие-то жалкие остатки денег на билет. и кота найти времени тоже, блять, нет. фора большая, но её недостаточно. прости-прости-прости. у Изуку слезы по всему лицу и море у ног, но главного уже не будет.