Очищение

Желтая лента Падмы освобождает волну темных волос, и Чоу запутывается в них пальцами. Желтый шарф Седрика по-прежнему лежит сложенным в ее чемодане; никто не знает, что он у нее. Желтый снитч — сейчас он не отливает золотом, подхваченный стремительным потоком воздуха; просто желтый, кружащееся желтое пятнышко, блестящее, как маленькое солнце. Желтый хаффлпаффский гобелен — она по-прежнему шарахается от него, заходя в Большой зал. Теперь она может спокойно смотреть лишь на три гобелена. Лев. Змея. Орел. После завтрака Чоу возвращается в спальню как можно скорее — в темноту, под тяжелый полог вокруг кровати Падмы, к теням, сгрудившимся у нее ног. Ее губы сладкие от гашиша. Падма из тех рэйвенкловцев, у кого, как она говорит, «расстройство всех видов чувств». — Маггловский поэт, — мурлычет Падма на ухо Чоу и тянется, чтобы расстегнуть ее лифчик. — Француз. Падма хорошо знает предмет. Французские: поцелуи, историю, литературу. Магию: заглушающие чары, маскировочные чары, призыв стоящего у кровати маленького пузырька с маслом. Падма теплая, уверенная, умная — она как тонкий изящный столб, за который для равновесия хватается Чоу. Скажи мне. Научи меня. Пожалуйста. В сердце Падмы нет места горю — она практична, и боль для нее — все равно что уколоться шипом, а потом тут же, так ничего и не осознав, вытащить его. Сердце Падмы желтое, как солнце, как снитч, оно пульсирует кровью и теплом под губами Чоу. Падма не понимает, почему Чоу так горюет, это неблагоразумно и ужасно, горю нет места в сердце рэйвенкловца. Падма не понимает, почему Чоу не отбросит плохие воспоминания, чтобы заменить их новыми, лучшими — но Падма и так дарит ей лучшие воспоминания, новые маршруты от соска к губам, к бедрам, новый путь, которому Чоу следует дрожащими руками. Кажется, Чоу вообще не может перестать дрожать, перестать плакать — иногда, даже во время оргазма, она кажется себе ужасно глупой и ужасно слабой, но каждый раз Падма ее успокаивает. Чоу не спрашивает у Падмы, почему она это делает — если это не секс из жалости, а это не так, ведь в сердце Падмы нет места жалости, но есть место сочувствию. Секс из сочувствия? Только Чоу так устала, что даже не может разозлиться — Падма этого не заслужила, ведь Падма действительно хочет ее: темные глаза — в темные глаза, темные волосы — к темным волосам, смуглая кожа на кремовой, сладость и горечь, влагалище и губы. Это все так отличается от… Очень отличается. Гладкие изгибы вместо крепких мышц, хотя они у Падмы тоже очень крепкие, особенно на шее и плечах. Бедра. Но возбуждение то же, и дрожь та же — Чоу всегда дрожит перед оргазмом, и Падма это замечает, в темных глазах мелькает огонек, будто это еще одна строчка в книге, в которой она вот уже долгое время делает заметки. Падма не понимает, что такое горе. Может, поэтому у нее не меняется выражение лица, когда она видит, как Чоу целует Гарри — и неважно, что Чоу плачет, а Гарри выглядит смущенным — неважно, потому что лицо Падмы в течение всего обеда ничего не выражает, и весь следующий день тоже, и когда Терри приглашает ее на свидание, она, все так же бесстрастно, натягивает гольфы до колен, надевает туфли на высоком каблуке и тянется к губам Терри для поцелуя. Падма не знает, что такое горе — но когда она через несколько часов возвращается и ныряет в постель Чоу — тело, стройное, теплое под несколькими слоями ткани, — то так сильно хватает Чоу за волосы, что той больно, и кусает Чоу в плечо, пока не появляются синяки. Во рту солонее, чем должно быть, под резким привкусом огневиски — и когда она поднимает колено Чоу, чтобы трахнуть ее, сосать, толкаться, именно она дрожит, и Чоу чувствует себя очищенной, ее яд перетек в чужое сердце — потому что Падма, может, и не понимает, что такое горе, но понимает, что такое злость, и, может быть, быть может, этого пока достаточно. Конец