Особенный день

Стёпа еще со вчерашнего вечера знал — сегодняшний день должен быть особенным! Это в другие дни петухи за окном мешали ему своими криками, а солнце уж слишком ярко светило через тонкие занавески, но не сегодня. Сегодня все было как надо. Он выбрался из кровати, не дожидаясь, пока бабушка привычно зайдет к нему, чтобы мягко потрепать его по голове и позвать завтракать. Нет, сегодня ведь особенный день, надо все успеть. Бабушка уже крутилась на кухне, бренча венчиком в огромной миске, и Стёпе не надо было ни присматриваться, ни спрашивать, чтобы знать — блины! Сегодня он будет завтракать блинами, тонкими-тонкими, с кучей маленьких дырочек, какие умеет печь только бабушка. — Уже проснулся, маленький? — улыбнулась она, отставляя миску в сторону и притягивая его к себе. — Ну давай, беги умываться, и будем завтракать. — А дедушка где? — Так он с самого утра ушел. Говорит, работы много, вот и решил начать пораньше, чтобы вернуться как раз к ужину. Стёпа серьезно кивнул. Дедушка часто ездил работать, потому что у него был трактор, а трактор в деревне много кому нужен. — Ну давай, беги умываться, — повторила бабушка, выливая первую поварёшку теста на сковородку. — У нас с тобой еще много дел. И Стёпка побежал. Почему-то здесь, в деревне, умываться было всегда веселее, чем дома. Стоишь себе перед раковиной, брызжешь в лицо слегка прохладной водой, а кругом все летает и жужжит, или молча ползет, или весело поет где-то в деревьях, и кажется, что всё кругом радуются этому дню. В любой другой день Стёпа бы так и застрял тут, разглядывая жуков и гусениц и снова и снова подставляя руки под струю воды. Но не сегодня. Сегодня у них и правда много дел, надо спешить. А жуков он и завтра рассмотреть успеет. Пока он завтракал, бабушка уже принялась кружить по дому, и Стёпа никак не мог уловить, что именно она делает, но точно знал — это что-то очень важное. Он с аппетитом съел несколько блинов, тщательно вытер руки и лицо от масла, по бабушкиному наставлению съел еще один блин, в котором и хранилась — все по тем же бабушкиным уверениям — самая сила, снова вытер руки и только потом поднялся. — Покушал? Ну молодец, — улыбнулась бабушка, тут же убирая со стола грязные тарелки и составляя их в мойку. — Сейчас в огород пойдем, поможешь мне? Стёпка кивнул. Конечно поможет, о чем тут говорить. Пока бабушка мыла посуду, он убежал к себе. Надо переодеться, если они идут в огород, поменять короткие шорты на длинные штаны, чтобы мошкара не одолевала так сильно. Он сунул руки в карманы, нащупал свой телефон, который вообще-то был старым папиным, но теперь, когда папа купил себе поновее — цветной и с камерой, этот перешёл к Стёпке. Дома Стёпе телефон был и не нужен, а вот тут, в деревне, мама с папой каждый день звонили ему чтобы спросить, как дела, и напомнить, что вести себя надо хорошо. — Смотри завтра, бабушке с дедушкой помогай, — просила его вчера мама. Вообще-то, в этом и не было нужды. Он всегда им помогал, и даже не потому, что так надо. Просто это безумно интересно: шастать по теплице в поисках уже созревших огурцов, собирать ягоды, отправляя половину в банку, а половину сразу в рот, сыпать курицам корм — это же все самые настоящие приключения! А уж если дедушка звал его с собой покататься на тракторе… Ну как тут откажешь? — И веди себя прилично, — напоминал в трубку папа. — Смотри мне, чтобы никого на расстраивал, а то я с тобой быстро разберусь. Как раз на выходных приедем. И в этом напоминании тоже не было необходимости. Почему-то тут, в деревне, быть хорошим и послушным оказывалось очень легко. Это дома постоянно случалось что-то такое, из-за чего Стёпа расстраивал родителей, и папе приходилось его наказывать, а тут — никогда. Помогать бабушке по огороду было совсем не сложно, и Стёпа бегал с лейкой между грядками, под радостные бабушкины вздохи: — Ты же мой помощник! И от этого становилось совсем-совсем легко, будто он не тяжелую лейку носил, а с воздушным змеем бежал, и единственное, чего хотелось — смеяться. Когда огород был полит, а все нужные овощи собраны, бабушка вдруг спросила: — А ты подарок-то доделал, который начинал? — А откуда ты знаешь? Открытку для дедушки он начал рисовать заранее и старательно прятал ее в комоде, чтобы случайно не испортить сюрприз. И бабушка абсолютно точно не могла ее видеть. — Я столько лет уже прожила, — бабушка аккуратно пригладила его вечно торчащий чуб. — Я всё знаю. Так ты доделал? — Почти. А дедушка тоже знает? — Нет, что ты, — тут же замахала руками бабушка. — Откуда бы ему? Стёпа снова улыбнулся. Бабушка бы врать не стала. Если она говорит, значит дедушка и правда не знает. Пока бабушка готовила обед, Стёпа убежал к себе доделывать подарок. Старательно закрасил траву перед нарисованным домиком, дорисовал на белом небе голубые облака, а в углу листа — солнце с яркими, длинными лучами. Задумался, на всякий случай вывел над нарисованными фигурками аккуратные: «Б. Вера», «Стёпа» и «Д. Петя», а под ними: «С Днём рождения, Дедушка!!!», и только потом довольно кивнул самому себе, соглашаясь — все готово. После обеда они с бабушкой занялись уборкой. Пока бабушка протирала от пыли полки и тумбы, Стёпа старательно елозил веником по полу, и снова слышал от бабушки радостное: — Ну какой же ты у меня помощник! Чтобы я без тебя делала? И от этих слов пол будто сам по себе становится чище, хотя веник мел точно так же. Стёпа вымел весь сор на кухне, пошел с веником к себе и вдруг услышал, как открылась и закрылась входная дверь, а потом по дому раздалось насмешливое, наигранно удивленное: — Ну и почему меня тут никто не встречает? И Стёпке уже не важен был ни веник, ни совок, ни бабушкина похвала — он побежал к дедушке, буквально кинулся к нему, не замечая ни запахов пота и машинного масла, идущих от него, ни пятен на спецовке, ни грязных следов, оставленных на только что подметенном полу. — Ох ты, полегче, пострелыш! Совсем же с ног сшибешь, — улыбнулся дедушка, и Стёпа точно знал — он не серьезно, без обиды. — С днем рождения! — прокричал он, будто боялся, что дедушка не услышит, или хотел, чтобы все кругом тоже знали, какой чудесный сегодня день, а потом попросил, копируя бабушкины интонации: — Иди, умывайся, а то подарок мой запачкаешь. — Еще и оглушить меня собрался, — только и прохохотал дедушка. — Иди, готовь свой подарок. Стёпа дождался, чтобы дедушка вышел, и убежал к себе. Наткнулся взглядом на веник, закончил подметать комнату, стряхнул сор в ведро, тщательно вытер руки о штаны и только после это потянулся за открыткой. — Да дай ты деду хоть отдышаться после работы, — попросила бабушка, глядя как Стёпа кружит у двери в ожидании. — Вот поздравлю, и пусть дышит, — рассудительно ответил он, заставляя бабушку снова улыбнуться. — А мы пока уборку закончим. Открытка произвела самый настоящий фурор, и Стёпа даже слегка покраснел, слушая, какой он талантливый художник, и какую радость этот рисунок принес дедушке, но не стал спорить, когда тот повесил ее на малюсенький гвоздик, вместо календаря, чтобы все видели. Пока дедушка отдыхал и переодевался, Стёпа с бабушкой и правда успели закончить с уборкой и принялись за ужин. Бабушка, в честь праздника как всегда решившая приготовить сильно больше, чем они могли бы съесть, закрутилась на кухне, и Стёпа, чувствуя, что о помощи его никто не просит, хотел было уйти к себе, но тут же услышал: — Маленький, поможешь мне? Ну снова этот вопрос, будто он не ждал новой команды с таким нетерпением. — Конечно! — заверил бабушку Стёпа и даже немного выпрямился, показывая, что он уже взрослый и всегда готов помогать. — Надо к Степановым сходить за сметаной. Справишься сам? Стёпа кивнул со всей серьезностью, на которую только был способен. Дома его никогда еще не отпускали в магазин одного, это же так здорово — попробовать! — Хорошо. Тогда иди к деду, возьми у него денег и чашку, а потом ступай. Только осторожно! Дорогу помнишь? — Помню! — выкрикнул Стёпа, уже несясь к дедушке. Идти по улице с чашкой и деньгами было очень волнительно. Не потому, что Стёпа боялся — ни в коем случае! В деревне же тут все свои, все друг друга знают, никто не обидит. Просто ему впервые доверили что-то такое важное сделать самому, и это было очень необычно. И очень ответственно! Нельзя же ничего ни потерять, ни забыть. Стёпа шел мимо соседских домов и заборов, рассматривая и без того знакомые ему узоры на чашке. Бабушка рассказывала, что дедушка подарил ей эту чашку, когда они только-только полюбили друг друга, дедушка — что отобрал ее в драке с главарем местных разбойников, и Стёпа понимал, что чашка с такой историей точно очень-очень важна для них обоих, а потому любил ее сильнее всех остальных, даже самых красивых и дорогих чашек. Светлана Фёдоровна, которая вообще-то всегда просила называть ее тётей Светой, встретила его дружелюбной улыбкой, наложила в чашку сметаны, осторожно прикрыв края тканью, и вернула ее Стёпе, присовокупив заодно к сдаче пару конфет «для счастья». Стёпа поблагодарил тётю Свету и пошел обратно, продолжая рассматривать чашку и следить, чтобы сметана не перелилась за край. Ну и что, что сверху на чашке полотенце, оно же может и упасть, а Стёпа не даст ему этого сделать, он за всем проследит. Уже на подходе, когда до дома оставалось пройти лишь пару дворов, Стёпа немного расслабился, чувствуя себя самым настоящим героем, и… Он и сам не понял, что произошло. Вокруг ведь не было ни камней, ни палок, о которые он мог споткнуться — самая обычная дорога, та же самая, по которой он шёл к тёте Свете. И ему даже больно не было, хотя колени и покрылись дорожной пылью, а значит он точно ударился ими о землю. А чуть в стороне, в луже растекшейся сметаны лежали осколки когда-то такой красивой и важной чашки. Стёпа почувствовал, как на глаза наворачиваются злые слёзы обиды. Все же было так хорошо, он весь день помогал бабушке, поздравил дедушку, они должны были весело вместе поужинать, а потом пойти играть в домино или карты, или сесть читать книги, а потом позвонить маме и папе и рассказать, как чудесно прошел их день… Только теперь ничего этого не будет, Стёпа это понимал. Бабушка с дедушкой расстроятся, и даже, наверное, рассердятся на него, и за разбитую чашку, и за пролитую сметану, и за то, что он не справился, хотя и пообещал им, что сможет сам. А вдруг дедушка тоже возьмет ремень, чтобы наказать его, как папа? Да почему вдруг, точно же возьмет. Он заслужил. Стёпа расплакался, одновременно и ругая себя за неаккуратность и жалея за то, что будет дальше. Он попробовал собрать с земли осколки, увидел, что крупных осколков не так уж и много, а вот мелких, почти сливающихся с песчинками на земле — гораздо больше, разревелся еще горше и побрел к дому. Разумеется, вид грязного и в слезах внука бабушку с дедушкой сначала напугал, но Стёпу это не успокоило. Мама с папой тоже сначала утешали его, когда он случайно разбил стекло в садике, а потом, когда узнали в чем дело, Стёпе снова пришлось плакать, только больше его никто не жалел. И в этот раз будет так же. — Что случилось, Стёпочка? Кто-то обидел? — запричитала бабушка, повертев его и убедившись, что никаких ран нет. Стёпа попробовал заговорить и не смог, еще больше задыхаясь от рыданий. — Ну давай же, Степан, — подбодрил его дедушка, аккуратно вытирая с щек грязные дорожки слез. — Расскажи, что стряслось, а потом вместе пойдем обидчикам уши надерем. И вот дедушке Стёпа рассказал. Потому что перед дедушкой виноват был больше, чем перед бабушкой, потому что его праздник он испортил, и на его деньги купленную сметану разлил, и им добытую в драке чашку разбил. Бабушка с дедушкой дослушали и вдруг выдохнули с облегчением, и Стёпа совсем растерялся. Они должны были рассердиться, отругать его, а потом уж… А они только улыбались и гладили его по голове. — Нашел из-за чего слёзы лить, — покачала головой бабушка, целуя его в макушку. — Главное же, что ты цел, а остальное — ерунда! — Вот-вот, — потряс пальцем дедушка, — я вообще давно говорил, что надо избавиться от этой старой рухляди. Она все равно уже и не переливалась, и не блестела, даром, что целая. — Но это ведь подарок, — пробормотал Стёпа, упорно продолжая плакать и шмыгать носом. — И ты ее выиграл же, и вообще… — Подумаешь, великий трофей! — рассмеялся дедушка. — Мой главный подарок и главное счастье — ты, а чашки — пусть бьются, не жалко. Стёпа кивнул, стараясь, честно стараясь поверить в эти слова. И в то, что никакого наказания, кажется, не будет. И что никто на него и не сердится. — Иди, маленький, умой лицо, переоденься и приходи, ужинать будем, — попросила его бабушка, мягко отстраняясь и возвращаясь к своим тарелкам и мискам. Стёпа послушно побрел к умывальнику, не обращая внимания ни на кукушку, настойчиво зовущую его откуда-то из веток, ни на стрекочущих в траве кузнечиков. Почему-то привычная доброта и любовь бабушки с дедушкой в этот раз казались неправильными, незаслуженными, и это было очень больно. Наверное даже больнее, чем папин ремень. Стёпа оттер от пыли и капель сметаны лицо и руки, осмотрел себя, отряхнул одежду и помыл руки снова. Побрел обратно, быстро и тихо проскочил мимо бабушкиных и дедушкиных взглядов, забежал к себе и прикрыл дверь. Наверное, лучше всего просто просидеть здесь весь вечер. Пусть бабушка с дедушкой празднуют без него, а потом, когда поймут, как он на самом деле виноват, они снова поговорят, и больше он реветь не будет, а будет вести себя очень-очень хорошо, и никогда-никогда их не расстраивать. Стёпа кивнул, сам же соглашаясь со своим решением, переоделся в чистую одежду и забрался в кровать. Надо только заснуть. Утро вечера мудренее, бабушка так всегда говорит. Вот утром они все и решат, что с ним делать. Заснуть Стёпа не успел, хоть и очень пытался. Дедушка пришел скоро, слишком скоро, не оставляя ему ни малейших шансов на воплощение своего плана, и с привычной усмешкой позвал: — Ты где потерялся, пострелыш? Стёпа только плотнее закрыл глаза, притворяясь спящим. — Чего ты, Степан? — уже тише и не так весело спросил дедушка, аккуратно садясь рядом. — Все еще из-за чашки переживаешь что ли? Да забудь ты про нее! Я и осколки уже убрал с дороги, чтобы не порезался никто, теперь точно никаких проблем. Стёпа почувствовал, как к глазам снова поступают эти дурацкие, щиплющие слезы. — Прости меня, пожалуйста, — прошептал он, так и не поворачиваясь к дедушке лицом. — Я правда-правда не хотел тебя расстраивать. — Да я и не расстроился, Стёп, все же хорошо. И не за что мне тебя прощать. Вставай, сейчас ужинать пойдем, там бабушка наготовила кучу вкусностей, будем до самой ночи лопать. — Не пойду я, — пробормотал Стёпа. — Я не заслужил! Я вас расстроил, и подвел, а вы даже не ругаетесь, даже не… Он запнулся, понимая, что никогда не скажет этого вслух. Слишком стыдно, слишком обидно и страшно. Но дедушка его понял. — Так ты думал, что я тебя накажу за чашку? И теперь расстраиваешься, что я не наказал? Стёпа молчал, ни соглашаясь с этим, ни отрицая. Пусть дедушка поймет, что он очень виноват, и уйдет, оставит его одного. — Это же глупо, Стёп, — теперь дедушкин голос звучал как-то растеряно. — Ничего и не глупо, — пробурчал Стёпа. — Ну, хочешь, пойдем, накажу тебя? — А вот и пойдем! — крикнул Стёпа, понимая, что на самом деле совершенно этого не хочет, и добавил, скорее для себя: — Я заслужил. Дедушка дождался, пока Стёпа вылезет из кровати, взял на кухне нож, в кладовке — ведро, предупредил бабушку: — Мы с внучком прогуляемся немного, пока ты накрываешь. И вышел из дома, выводя за собой растерянного Стёпу. — А зачем тебе ведро и ножик? — спросил он, когда они отошли от калитки и двинулись к лесу. Вообще-то такой набор был Стёпе привычным, они с дедушкой часто ходили за грибами, и дедушка всегда говорил, что грибы надо аккуратно срезать, а не вырывать, а потому всегда брал с собой нож. Но ведь теперь они точно не за грибами идут. — Как зачем? — поднял бровь дедушка. — Розги резать, тебя наказывать. Сам же хотел. Стёпа тихо пискнул, чувствуя, что вот-вот снова расплачется. Он не знал, но как-то понимал, что розги — больнее ремня. Папа рассказывал, что это такое, когда Стёпа нашел в книге сказок рисунок и спросил, чем это бьют на нем дядьку. А теперь дедушка, который раньше и не ругался никогда, выпорет его розгами! Стёпа старался не плакать, напоминая себе — он это заслужил. Он испортил дедушкин праздник, к которому так готовился, и заслужил, чтобы дедушка его наказал. Он послушно дошел с дедушкой до леса, не издавая ни звука, остановился, глядя как дедушка подошел к березе и аккуратно срезал ветку, оборвал с нее все листья и опустил в ведро. Стёпа считал, чтобы хоть чем-то себя занять. Вот торчит из ведра один прут, вот второй, вот третий, а дедушка продолжает тянуться к березе, выбирая еще и еще. Стёпа ждал, честно стараясь не плакать и понимая — не может. Слишком страшно и обидно, слишком грустно и жалко себя. Сам же напросился, а теперь… — Ну чего ты, пострелыш? — спросил дедушка, аккуратно присаживаясь на корточки рядом с ним. — Я не хочу, чтобы ты меня наказывал, — честно всхлипнул Стёпа, чувствуя себя каким-то очень глупым. — Но и не хочу, чтобы ты сердился. — Я и не сержусь, Стёп. И я тоже не хочу тебя наказывать. Стёпа кивнул, понимая, что будет дальше. Папа тоже говорил, что не хочет его наказывать, а потом всегда добавлял: «но придется». Вот и дедушка сейчас все равно его накажет. Ну и поделом ему. — Может, тогда пойдем домой? — спросил дедушка вместо этого. — Чего время зря тратить, раз мы оба этого не хотим. И Стёпа кивнул, теперь уже правда радуясь, что дедушка такой добрый. А может, Стёпа и правда не заслужил, раз дедушка не хочет наказывать? — Пойдем, Степан. Бабушка уже заждалась, наверное. А нам с тобой еще за сметаной надо зайти будет. Одолжим у Светланы Фёдоровны ее миску, она не откажет. Стёпа шагал рядом с дедушкой, чувствуя себя как-то странно легко, будто его уже наказали и простили. Даже легче. После наказаний было еще и обидно, а сейчас — нет. — Дедушка, а зачем ты ветки забрал? — вдруг спохватился он. — Ну, не просто же так мы их срезали, — пожал плечами дедушка. — Каждой вещи, Стёпа, свое применение нужно. Завтра с тобой еще ветвей дорежем и метлу из них сделаем. И в хозяйстве полезно, и ветки зря не пропадут. Стёпа кивнул, радостно выдыхая. Все-таки его дедушка — самый лучший. А день сегодня и правда очень-очень особенный и замечательный.