Я обязательно вернусь

Когда Восьмая слышит стук в дверь, она уже знает, кто именно решил наведаться к ней в столь поздний час. Как минимум потому, что во всей академии есть только один человек, которому глубоко плевать на мнение и запреты отца. Как максимум потому, что на его лице весь день читалось это намерение. Поэтому она лишь хмыкает и небрежно бросает: «войди» через плечо. И Пятый заходит. Выглядит он как-то слишком прибито, виновато, аж в груди щемит. Щемило бы, по крайней мере, если бы Восьмой не было во сто крат хуже. Он нервно присаживается на край стола и тяжело молчит, взглядом просверливая в Восьмой дыру, а она и не думает взглянуть на него. Лежит на кровати, безразлично смотря в потолок, и веет от неё такой усталостью, что кажется, будто это и не шестнадцатилетняя девочка вовсе, а замученная жизнью взрослая женщина. Он понимает, что причиной этому — его сегодняшняя выходка за обедом, когда он внезапно высказал желание путешествовать во времени. Отец, естественно, запретил, но все прекрасно знают, что слова Монокля для Пятого — пустой звук, бесполезное сотрясение воздуха. Он не решается прервать тяжелое молчание, потому что даже его собственное дыхание кажется ему непростительно громким сейчас, и хочется издавать как можно меньше шума, хотя и тишина здесь настолько тяжела, что прессом придавливает к полу. Пятый жмется и мечется внутренне, в груди разрастается неприятный ком, а горло будто сдавливает, и он проклинает всё вокруг последними словами. Восьмая первая нарушает гробовую тишину. Она садится на кровати, поджимает под себя ноги и поворачивает лицо к нему, но в глаза всё ещё не смотрит, потому что ей и без того больно. Да и что она может увидеть в его глазах? Молчаливое сожаление? Жалость? Боль? Это всё может только добить её, и ничто больше, а она и так на грани полного опустошения. — Ты всё равно это сделаешь? — спрашивает как-то тускло, пусто, будто это не имеет вовсе никакого значения. Впрочем, ответ на это вопрос Восемь знает и сама, так что спрашивает скорее из пресловутой вежливости, чем из интереса. И потому что разговор начать больше не с чего. Он медлит с ответом, колеблется, явно хочет соврать что-нибудь, чтобы не делать ей ещё больнее — она видит всё это на его лице, читает его, как открытую книгу. И Пять прекрасно понимает, что ответ она уже знает, поэтому поджимает губы и виновато опускает взгляд. — Да. — Спорить бесполезно? — Да. — Ясно, — медленно кивает она и на её губах расцветает горькая улыбка. Восемь болезненно хмыкает и прикрывает глаза. — Прости, я… — Ничего, — отрезает резко, со сталью в голосе, потому что каждое слово сожаления из его уст обязательно будет, как раскаленный нож в сердце, а ей и без того слишком больно. Её уже и так парализовало отчаяние. — Я обязательно вернусь к тебе, обещаю, — говорит тихо, стараясь скрыть надламывающийся голос, но получается, увы, плохо. — Ничего не говори, пожалуйста, ничего не говори, — шепчет и зажмуривается, потому что нет сил, нет сил слышать от него такие весомые заявления, когда оба они прекрасно знают, что, вполне возможно, ни черта он не вернется. Нет сил слышать его голос, потому что вполне возможно, что это последний раз, когда она его слышит. Нет сил видеть его, потому что что-то продолжает подсказывать, что это их последняя встреча, и в следующий раз увидятся они разве что в её снах. И Пятый молчит, не отрывая взгляд от Восьмой, потому что ему жизненно необходимо запомнить каждую её черту, вбить в память, чтобы, если что-то пойдет не так, быть не в силах её забыть. Он не знает, что ждет его дальше, какими будут итоги его путешествия во времени, и неизвестность пугает его, но ещё больше его пугает перспектива никогда больше не встретиться с ней. И всё же он должен. Пять сидит ещё какое-то время в этой удушающей тишине, но Восьмая явно не настроена разговаривать, а ему слишком тяжело и больно чувствовать, как воздух медленно сгущается в комнате, поэтому он медленно поднимается и направляется к выходу. — Прости, — сипло шепчет напоследок и скрывается за дверью. Восьмая остается одна, и её будто парализует. Нет сил на слезы, нет сил на крик, нет сил на то, чтобы побежать за ним и начать молить остаться, нет сил, нет, нет, она выжата до последней капельки. Поэтому она лишь откидывается на подушку и лежит, буравя взглядом потолок. А по щекам бесконтрольно текут слезы, и подушка постепенно намокает, намокает, намокает…

***

Когда Восьмая слышит знакомый стук в дверь, её охватывает чувство сильнейшего дежавю, и она уже знает, кто стоит за дверью. Она знает, что он вернулся, а ещё знает, что он точно придет к ней. Потому что обещал, а Пятый Харгривз всегда держит свои обещания. Поэтому она хмыкает и небрежно бросает: «войдите» через плечо. И Пятый заходит. Как и семнадцать лет назад. И выглядит он так же прибито и виновато, аж в груди щемит. Он нервно присаживается на край стола, как и семнадцать лет назад, и тяжело молчит, но в этот раз не решается смотреть ей в глаза. Лишь удивленно подмечает про себя, что Восьмая вовсе не изменилась за это время, а потом вспоминает про её способность, и удивление рассасывается само собой. Она сидит на кровати, поджав ноги под себя, и устало улыбается какой-то разбитой улыбкой, от которой в душе больно, а не радостно вовсе. В этот раз он первым прерывает молчание, хотя ему, как и семнадцать лет назад, катастрофически громким кажутся даже его собственные мысли. Просто он чувствует, что первое слово должно быть за ним, что это его негласная обязанность. Непонятно с чего он это взял, но ему и не важно. Пять мечется, пока сердце колотится в утроенном ритме, а в горле чувствуется горькая резь. — Привет, — пытается скрыть волнение и страх в голосе, но получается опять же плохо. — Привет, — выдыхает Восьмая и хмыкает, склоняя голову набок. — Вернулся всё-таки. Как и обещал. В её голосе нет ни яда, ни ненависти. Только какая-то усталость и слабая радость, если зрение не изменило Пятому с маразмом. Хотя радость в этой ситуации кажется если не безумной, то уж точно странной и неправильной, как бутерброд с гуталином. Он ожидал, что Восьмая будет в ярости, покроет его трехэтажным матом, влепит заслуженную пощечину… Или хотя бы будет делать вид, что они не знакомы вовсе, а она… — Да. — он прочищает горло и всё ещё не решается напрямую посмотреть на неё, лишь вскользь окидывая жадными взглядами — все сорок пять лет ему невыносимо не хватало её, её голоса, запаха, её прикосновений. Тишину, вновь повисшую между ними, уже почти видно. Восемь молча наблюдает за Пятым с какой-то странной болью в глазах, а он старательно изучает её ботинки, потому что почти физически не может посмотреть выше. Он очень хочет сказать, спросить что-нибудь, чтобы понять, как он…как они будут жить дальше. Чувства Пятого вовсе не погибли и не выцвели, он любит её точно так же, как сорок пять лет назад, но она… Нет, вряд ли она ждала его столько — даже он сам понимает, что это весьма маловероятно и даже безумно. Он судорожно вздыхает и облизывает губы. — Я…Прости. Мне очень жаль, что я вернулся сейчас, когда уже слишком поздно. — запускает пальцы в волосы, нервно откидывает челку со лба и собирается уже уходить. Находиться в удушающей тишине ему крайне тяжело, как и смотреть на Восьмую, которая больше не его, которая теперь не имеет ничего общего с ним, с которой у них больше нет общего будущего. — Кто сказал, что сейчас слишком поздно? — она хмурится и слегка прищуривается, и Пять чувствует себя так, будто ему вернули доступ к кислороду. С плеч будто сваливается гора, и он наконец отваживается посмотреть Восьмой в глаза. — То есть… — нерешительно тянет он, боясь, что понял её неправильно, исковеркал смысл сказанного в свою пользу. — Пять, — снова вздыхает и спускает ноги с кровати, — я люблю тебя, ты же знаешь. Никогда не будет поздно. Восьмая устало трет переносицу, медленно встает и направляется к двери под бешеный взгляд Пятого, и почти уходит, когда он вдруг мягко тянет её за руку к себе и заключает в объятия, такие легкие, будто он боится сломать её. Она чувствует, как он дрожит всем телом, прижимая её к себе, и бабочки в животе вдруг оживают впервые за долгие семнадцать лет. Восемь нежно обнимает его в ответ и чувствует, как сердце делает сальто в груди. Она чувствует, как оживает впервые за семнадцать лет.