Мое

Том Реддл воскрес. Гарри осознает это, когда его тело перестает просвечивать. Кожа все еще бледная, но больше не напоминающая призрачную. Тело Джинни рядом судорожно дергается и замирает нелепо изломанной фигурой. Рыжие волосы беспорядочно рассыпаются по полу, а глаза немного приоткрыты. Ее грудь больше не вздымается в такт поверхностному прерывистому дыханию. Джинни мертва. Гарри знает это, хотя даже не смотрит на нее. Все его внимание приковано к Тому Реддлу. Человеческое тело сильно отличается от призрачного. Длинные пальцы больше не могут удержать волшебную палочку, и она с глухим стуком падает на каменный пол. Гарри близко, но первым дотянуться до палочки он вряд ли успеет. Реддл, видя его движения, кривит губы в усмешке. Кажется, он говорит что-то. Гарри не слышит. Том Реддл убил Джинни. Гарри вскакивает на ноги, закипая от ярости. Его кулак впечатывается в худую скулу снова и снова, разбивает нижнюю губу. Одного рывка хватает для того, чтобы сбить юношу с ног. Том Реддл пятьдесят лет не стоял на ногах, а Гарри Поттер дрался всю свою жизнь. Слизеринец — серебристо-зеленый галстук все еще обхватывает его тонкую шею — сдавленно хрипит, с ненавистью глядя в зеленые глаза. Он почти чувствует близость смерти. Но Гарри не может убить беззащитного. Это еще не темный лорд. Этот юноша, распластанный на полу, не может быть им. Для Тома Реддла Волдеморт — недосягаемое сейчас будущее. Для Гарри Поттера Волдеморт — прошлое, вспыхивающее алыми искрами на дне зеленых глаз. Но он убил Джинни. Из-за него яркая и боевая подруга уже никогда не встанет на ноги, не сыграет в квиддич за факультетскую команду, не будет смеяться над шутками Фреда и Джорджа, не продолжит разыгрывать Перси и Рона. Из-за него замерли в каменных статуях Гермиона, Пенелопа, Колин и многие другие ученики. Из-за него Хагрид попал в Азкабан, а профессора Дамблдора сняли с поста директора. Том Реддл в Хогвартсе меньше года, но уже причинил так много вреда, сделал больно стольким людям. А на смазливом лице — ни тени раскаяния. Гарри не сможет его убить, но сможет заставить его прочувствовать всю ту боль, которую он причинил другим. Он хватает галстук и тянет на себя. Узел плотнее затягивается на шее, и Реддл вцепляется в его руку, тщетно пытаясь вырваться и не задохнуться. Гарри же второй рукой срывает застежку со школьной мантии, которая тут же спадает с юноши на пол. Широкие брюки тоже поддаются легко. Гарри смотрит на полуобнаженного Реддла и ослабляет хватку. Тот кашляет, отчаянно хватает ртом воздух, держась руками за горло, на котором уже расцветают темно-синие полосы от удавки. Голова гудит, и мыслить хоть немного рационально не получается. Том пытается колдовать, но с ужасом понимает, что сейчас не может даже этого. Гарри, движимый злым нетерпением, быстро расстегивает собственные брюки. Сжимает чужие бедра до синяков и прижимается почти вплотную, кожа к коже. Растягивать нет ни малейшего желания, и плевать, что больно будет обоим. Гарри к боли привык, а Реддл потерпит, как терпели пытки его жертвы. Гарри снова душит сопротивляющегося Реддла, насильно раздвигает ему ноги и прижимает к полу. Том не знает, чего в нем больше, ненависти или недоумения. Что этот чертов гриффиндорский мальчишка собирается делать, он не понимает, но явно ничего хорошего. Гарри резко входит в него, и Том осознает. Он слышит истошный крик, но впервые это не приносит ему удовольствия, потому что кричит он сам. Рука на шее больше не душит, но Том все еще сжимает ее своими руками. Гарри толкается снова, проникая еще глубже, входя до конца, и шипит. Ему самому немного больно, напряженные мышцы так сильно сжимают его, что думать о чем-то другом не выходит. Одной рукой он задирает смявшуюся рубашку и с иррациональным восторгом отмечает, как подрагивает от его толчков впалый живот. Что-то тёмное внутри довольно урчит, и Гарри вдруг понимает, что дело не только в его потерянной подруге. Ему просто нравится причинять Тому Реддлу боль. Том надсадно сипит, чтобы не кричать, не унижать себя еще больше. Он и так омерзительно слаб, раз не может ни проклясть, ни оттолкнуть этого наглеца, держащего руку на его шее. Гарри вдалбливается в Тома, такого слабого и податливого сейчас, такого открытого. Он ловит каждую эмоцию, каждый отчаянный порыв, каждую попытку ударить и оттолкнуть, и упивается чужой беспомощностью. Внутренняя тьма жадно вторит ему. Он не принимал амбициозного убийцу Реддла — что же, ему очень даже нравится озлобленный, но такой беззащитный Том, так восхитительно подающийся назад в нелепой попытке уползти. Ненормальный урод Гарри Поттер не имел ни друзей, ни семьи. Ничего по-настоящему своего. Ублюдок Том Реддл вполне мог стать его. Никто другой не знал о существовании Тома, живого Тома. Никто другой не мог оказаться к ним так близко. Никто другой не мог трахать Тома Реддла в тайной комнате. Это был маленький мир, принадлежащий только им. У Тома Реддла были десятки грязных секретов. Грязным секретом Гарри Поттера стал сам Том Реддл. В голове вертится тысяча проклятий — по одному на каждое движение, разрывающее его изнутри, но ни одно из них так и не срывается с разбитых губ. Сил на сопротивление нет вовсе, и от этого все становится намного хуже. Рубашка мокнет насквозь, и Тома бросает в дрожь то ли от брезгливости, то ли от отвращения, то ли от холода. Чертовски сильный урод с красно- золотым галстуком нависает над ним, смуглая рука все еще держит его шею, а тяжёлое прерывистое дыхание, неприятно близкое к лицу, откровенно мешает. Том почти готов разрыдаться от всего происходящего. Никогда в жизни он не позволял кому-то так с собой обращаться. Никогда в жизни он не был настолько беспомощным. Гарри упирается руками с двух сторон от Тома и начинает двигаться быстрее. Одержимо вбиваясь в дрожащее тело, он не видит ничего, кроме широко распахнутых тёмных глаз. Тьма внутри довольно рычит. Том видит, как яркие зеленые глаза вспыхивают дьявольским алым огнём. Гарри кончает и заваливается на Тома, оказываясь непозволительно близко, когда тайную комнату сотрясает сильнейший магический выброс. Том впервые позволяет себе бояться этого человека. Гарри отстраняется, не прикасаясь к измученному телу, поправляет на себе одежду. Находит и поднимает свою волшебную палочку, а затем накладывает на Тома согревающие чары. — Мое, — произносит он на парселтанге, глядя на Реддла в упор. Его глаза все еще горят алым. С губ Тома срывается отчаянный всхлип.