Разговор

Здесь жарко; капельки пота щекочут шею, и ты стараешься — честно, стараешься! — слушать то, что говорит Уизли-старший; прошло уже две чертовы недели, а вы так и не трахнулись, и ты поддерживаешь этот «разговор» только ради Рона. Ты стираешь пот со лба, бросаешь мрачный взгляд на маггловский веер, который лежит на столике и которым, ты уверен, никто не пользуется — и переводишь взгляд на Артура Уизли, который, кажется, в свою очередь переводит дыхание. — Понимаешь, — неловко говорит он раздражающе спокойным голосом, — мы рады тебе, правда, но, может, вам не следует так торопиться… осталось всего пара месяцев до окончания школы и экзаменов… ну, мы с Молли всегда придавали особое значение ПАУКам — в конце концов, Рон же хочет стать аврором… К черту все. И Уизли-старшего, воплощение терпимости. Краем глаза ты замечаешь голубую рубашку — рядом, прямо за дверью; ты знаешь, что Рон здесь, ждет тебя и подслушивает, как чертова невеста из пословиц, — и все остальные члены семьи, конечно, тоже, только если им не приказали убраться из дома. И внезапно ты представляешь — Рон, покрытый потом под своей голубой рубашкой; влажная шея — соленая и сладкая одновременно; влажные бедра под твоими руками, кухонный стол, запотевающий от тепла тела. Оуч. Теперь здесь слишком жарко — и ты неосознанно встаешь, брюки отлипают от ног. Артур Уизли бросает на тебя удивленный взгляд. — Извините, но, — отрывисто говоришь ты тем самым тоном, который до трясучки бесит Рона, — я лучше пойду и трахну вашего сына. За стеной раздается странный приглушенный звук, — интересно, не Рон ли это поперхнулся? — и ты выходишь из комнаты, не глядя на Уизли-старшего, который потрясенно замер с открытым ртом. Ты доходишь до двери, чувствуя, как кожа остывает, но учащается пульс — в конце концов, кому интересно, что они думают? И когда ты выходишь и сталкиваешься с Роном — бледным, с горящими ушами, по-прежнему недоверчиво кашляющим, — то прижимаешь его к стене. — Ты… — возмущенно начинает он. — Ты… Как ты мог… Но ты затыкаешь ему рот поцелуем — его губы холодные, на них вкус холодного кофе — вот сукин сын, бегал на кухню, пока ты тут изнемогал от жарищи. Услышав быстрые шаги Уизли-старшего по лестнице, ты, тяжело дыша и немного покраснев, отстраняешься от Рона. — К тебе? — спрашиваешь ты, а Рон в замешательстве кивает. И когда ты тащишь его — стиснув потной рукой его потную руку — вверх по лестнице, Рон начинает недоверчиво смеяться. Ты затаскиваешь его в ужасную комнату, которая, как ты знаешь, принадлежит Рону — все стены обклеены оранжевыми постерами «Пуляющих Пушек», — толкаешь на кровать, снимаешь рубаку и помогаешь ему снять свою; глаза у Рона широко открытые, губы влажные. — Зак, что... — Шшш… — Мой отец возненавидит тебя, — произносит Рон, тяжело дыша, когда ты проводишь языком по его шее, и — да, на вкус она такая, как ты думал. — Он уже меня ненавидит, — отвечаешь ты, усмехаясь и скользя руками по влажному теплому телу, по плечам-талии-бедрам, и Рон выгибается под твоими прикосновениями. — Ты просто запорол… разговор… — На хуй разговор! — На хуй меня, ты хотел сказать, — хмыкает Рон и уточняет: — Твой. — О да. Сейчас же. Две недели, твой отец сказал … Черт, Рон… — Совсем с ума сошел, — соглашается тот; его глаза затуманиваются от страсти, а руки расстегивают твой ремень. — Сказал мне подождать… думает, все пройдет… — На хуй мысли! — На хуй все! — Но не твоего отца. — Зак! И он смеется; горячий воздух обвивает твое тело, словно вторая кожа, а твоя рука обвивает его член — теплый, нежный, возбужденный; Рон выгибается, стонет, и ты кусаешь его за плечо. — Больше никаких разговоров, — рычишь ты. — Никаких разговоров, Рон. Ты мой. И никто не заставит меня ждать. Ты ждешь вспышки раздражения в его глазах — ждешь, что он скажет: «Ненавижу, когда ты говоришь так нагло», — но есть только обнимающее тепло, темно-карие глаза, и Рон тянется, чтобы поцеловать тебя. — Никто, — хрипло соглашается он — и подминает тебя под себя; ваши языки сплетаются — грубо, солено и мокро, и это гораздо лучше, чем всякие разговоры. Ты думаешь о том, как Артур Уизли в шоке и одиночестве сидит внизу, и улыбаешься. Конец