Через полгода после

Том, столько боли в нас, столько злости. Том, нам гореть в аду, нам сойти с ума. ©

Зик научил его играть в бейсбол. Или, вернее, детально рассказал правила. И так как по правилам со всеми нападающими, отбивающими и базами вдвоем играть было бессмысленно, то по вечерам они просто перебрасывали друг другу мяч. Иногда с битой, иногда без. У Зика была отличная крученая подача, и Леви все пытался разгадать ее секрет. Зик как-то по-особенному клал пальцы на мяч — пока это все, что он выяснил, но спросить напрямую было бы слишком просто. Несколько раз на них со всей деревни сбегались посмотреть босоногие мальчишки, и Леви, даже стараясь не облажаться перед зрителями, все равно разгромно проигрывал. Зик никогда не подавал виду, как доволен собой, но стоило им переступить порог дома, как он принимался с совершенно невозмутимым выражением лица отпускать ироничные замечания: «Смотри, старик, не пролей воду мимо чайника, лучше подойди поближе» или «Надеюсь, когда ты срешь, то не промахиваешься мимо сортира». Если Леви злился и кипятился, то не всерьез. Он дожидался удобного момента, когда Зику надоест его забава или он отвлечется на книгу, чтобы самому наброситься, и тогда все происходило по давно привычному сценарию. Зик с готовностью склонялся над ним, сжимал его голову руками, открывал рот и доверчиво закрывал глаза, словно совершенно не боялся того, что Леви может воткнуть ему нож в спину. Они почти никогда не раздевались, как будто у них не было времени, хотя теперь-то времени у них было более чем достаточно, — все происходило быстро, яростно и распаленно. Леви всего лишь хотел стереть усмешку с бородатого лица, ну, и в качестве моральной компенсации выбить из груди Зика пару долгих сдавленных стонов. Когда они вернулись из круиза и сошли с корабля на причал, то едва ли попрощались по-человечески. Леви махнул рукой и поспешил раствориться в толпе. Последнее, что он видел — Зик стоит со своим чемоданом в лучах закатного солнца; он не помахал в ответ, даже не сдвинулся с места, позволяя людскому потоку огибать себя подобно тому, как река огибает препятствие на своем пути, и только улыбнулся уголками губ. А может, Леви это показалось. Они ступили на твердую землю, и здесь все было по-другому. На корабле, который, отрезанный от привычного мира, плавал посреди моря целый месяц, царили свои правила и порядки, там их никто не знал, и можно было позволить себе на какое-то время стать чуть меньше… собой. С возвращением на Парадиз они вернулись и к реальности, в которой Леви был отставным разведчиком, а Зик — членом народного движения за единство и справедливый мир, и между ними не могло быть ничего общего. Через полгода Леви пришло письмо. Зик писал, что будет проездом в его округе, и спрашивал, можно ли остановиться у него на несколько дней. Леви не представлял, откуда Зик узнал его адрес — сам Леви, естественно, не говорил, — так что оставалось предположить, что тот самолично навел справки. Нет. И еще раз нет. Однако письмо, в котором Леви бы это написал, вряд ли успело бы дойти до Зика прежде, чем тот отправится в путь. Зик был хитер и не оставил ему выбора. Когда через несколько дней, поздним вечером, в дверь решительно постучали, Леви уже приготовил пару ласковых для того, кто является без приглашения — вернее, того, кто приглашает сам себя, — и… отдельный комплект постельного белья на диване. Они просидели на кухне до глубокой ночи, попивая чай и перебрасываясь словами, как тем самым бейсбольным мячиком: что творится в столице, скука, ничего нового, как там твой комитет за мир во всем мире, неужели денег не дает, раз ты вынужден кочевать по знакомым, да, ты прав, можно и так сказать, и что же ты забыл в нашей деревне, всего лишь хотел с тобой встретиться. — Что? — Леви сощурился и крепче сжал пальцами чашку. — Что? — Зик взглянул на него почти с вызовом, а затем, вздохнув, поспешил ответить: — Я пишу книгу. Воспоминания людей, которые прожили в Стенах дольше всех. — Зачем? — Чтобы очеловечить элдийский народ в глазах других стран. — Думаешь, твоя жалкая книжка может этому поспособствовать? — Смотрю, у тебя есть идеи получше, как поладить с остальным миром и не допустить очередной мясорубки? — Зик презрительно вскинул одну бровь и почесал пальцем за ухом. На секунду Леви показалось, что он видит перед собой Звероподобного титана. — Нет, идей нет, — ответил Леви, смаргивая наваждение. — Я просто думаю, что остальной мир навсегда останется при мнении, что мы сраные монстры и выродки. — На некоторое время все успокоится, история человечества циклична, зарождение чего-то сменяет расцвет, а расцвет — упадок. Нужно оттянуть очередной кризис, а еще лучше — приложить все силы к тому, чтобы он произошел уже не по причине того, что все элдийцы — монстры, порожденные Имир. Теперь, лишенные сил титанов, мы не представляем прежней угрозы, поэтому у нас есть шанс быть услышанными. — Мир все равно будет винить нас во всех бедах. Это очень удобно. — Да, тут ты прав. — Зик подпер подбородок ладонью и посмотрел куда-то сквозь Леви. — Но попытаться стоит, не так ли? — Никогда бы не подумал, что ты будешь спасать мир. — Я всегда спасал мир. — Вопрос перспективы. — Леви поднялся из-за стола, размял шею, взял со стола обе чашки и направился к раковине. Оставлять посуду грязной на ночь было не в его правилах. Зик тоже встал, подошел к нему и, повернувшись боком, устало прислонился головой к настенному шкафу. — У вас здесь живет господин Бергмунд, знаешь? — Ага, это старик на отшибе. Часто спускается к морю порыбачить. — С ним я и собираюсь беседовать. Ему почти семьдесят лет. — Солидный возраст. — Действительно. Но все это, конечно, лишь мелкие рыбешки в огромном море. — Что это значит? — Они уже родились среди людей, чьи воспоминания стерты, а память отреставрирована королем Фритцем, как музейный экспонат. — Чего же ты ожидал? — Леви поставил чашки в сушильный шкаф и, взяв полотенце, принялся обтирать руки. — Ожидал, что, возможно, мне улыбнется удача и удастся найти настоящих свидетелей истории: азиатов или… Аккерманов. — Что? — Леви замер. — Тех, кому нельзя было стереть память, — пояснил Зик. — Они вполне могли бы пересказать правду своим детям, а те своим... Эй, хватит сверлить меня таким страшным взглядом. Разумеется, я имею в виду не тебя. Ты хоть и старикан, но не настолько. Или, может, все же?.. — Захлопнись. — Не отдавая себе отчета, Леви ударил Зика по груди полотенцем. Тот ловко перехватил другой его конец и потянул на себя. Леви выпустил полотенце в ту же секунду. — Диван в твоем распоряжении, — объявил он и, не глядя на Зика, удалился на второй этаж, к себе в спальню. Закрыл дверь на ключ и еще долго стоял, не зажигая керосиновую лампу. Утром Зик снова поднял эту тему. Стал выспрашивать, знает ли Леви кого-нибудь еще из своего клана. Леви понял, что от него не отвяжутся, и коротко сказал, что те, кого он знал, давно погибли. На этом разговор закончился. Дни протекали однообразно: Зик проводил много времени с Бергмундом — сопровождал его на рыбалку или помогал стругать доски, потому что старик вознамерился заново стелить пол в мансарде, — пока Леви хозяйничал дома или выбирался в лес поохотиться. Несколько раз за год Леви выбирался и на территорию Марии, чтобы потренировать новоиспеченных кадетов на базе Кадетского корпуса. Ему часто предлагали стать преподавателем на долгосрочной основе, но Леви отказывался, потому что это означало снова осесть внутри Стен, от которых он бежал всю свою жизнь. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Виделись с Зиком они только по вечерам. Тот облюбовал себе диван и, скрестив ноги и покачивая вверх-вниз ступней, молча изучал ворох своих бумаг — рвал, вычеркивал, переписывал — или в задумчивости постукивал концом шестигранного карандаша по губам. — Как идут дела с Бергмундом? — поинтересовался как-то перед ужином Леви. Тем вечером Зик вернулся с ведром, в котором плавал огромный карп — рыбалка прошла успешно, — и теперь сам возился с его разделкой рядом с раковиной, пока Леви, сидя тут же на стуле, чистил картошку. — Прекрасно. — Неужели у него столько воспоминаний, что ты не выудил из него все за целую неделю? — К моему удивлению, да. Не переживай, я не собираюсь злоупотреблять твоим гостеприимством и уберусь отсюда сразу же, как закончу со сбором информации. Леви ничего не ответил, хотя на язык так и просилось «я не это имел в виду». Возможно, роль сыграло то, что после войны он часто был предоставлен сам себе. Не то чтобы он имел что-то против, но он проводил целые дни, недели в одиночестве, и это шло вразрез с тем, какую жизнь он вел раньше, в Разведкорпусе, — тренировки, совещания, вылазки… В общем, Леви соврал бы, если бы сказал, что общество Зика его обременяло. Зик неожиданно оказался терпимым сожителем: в противоположность тому, как выглядела его каюта на корабле, он следил за порядком в гостиной, курил всегда только на улице, даже отходил на несколько метров от дома, аккуратно складывал постельное белье после сна и всегда ставил кипятиться воду утром. Так что, когда Леви спускался вниз, его уже дожидалась чашка свежезаваренного чая. Сначала он противился чужому вмешательству в свой быт, но постепенно стал позволять Зику верховодить у себя дома. Главным условием была чистота. Зик не предпринимал ни одной попытки возобновить то, чем они занимались всю последнюю неделю круиза на корабле. Леви же поймал себя на том, что ему нравится испытывать Зика на прочность, особенно если учесть, как пронзительно тот смотрел на него иногда, словно только и делал, что ждал какого-то знака или призыва к действию. И однажды терпение Зика все же лопнуло. — Что ты делаешь? — настороженно спросил Леви, стоило чужой руке опуститься на его бедро, чуть выше колена. Когда они были вместе в гостиной, Леви обычно сидел в кресле, а Зик — на диване, однако сегодня они сидели рядом и, попивая красное вино, которое Зик получил в подарок от господина Бергмунда, читали. Каждый — свое. — Не говори, что не думал об этом. — Зик даже не соизволил оторваться от своих бумажек. — Не думал о чем? — Я был уверен, что ты еще слишком молод для маразма, — сказав это, Зик одним быстрым движением отложил свои бумаги на тумбочку, туда, где стоял бокал с вином, и прижал Леви к подлокотнику дивана. Посмотрел хищно и с едва скрываемым предвкушением во взгляде, после чего медленно поднял руку и положил ее Леви на шею, погладил кончиками пальцев место, где была яремная вена. — А, так ты об этом, — наконец усмехнулся Леви и склонил голову набок, открывая шею, — что же, можно… И, наверное, это был тот самый знак, потому что Зик громко втянул носом воздух и склонился еще ниже. Диван под ними натужно заскрипел, книга, которую Леви отложил в сторону, больно впилась в бок. — Говоришь так, словно делаешь мне одолжение, — прошептал Зик Леви в самое ухо, нетерпеливо расстегивая пуговицы на его рубашке и скользя ладонью по груди. — Хотя мы оба знаем, что это не так. — Да ну? — Леви не признался бы себе, но ему нравилось цеплять Зика. Особенно в деле, в котором тот сам зачем-то дал ему преимущество и наделил беспредельной властью. — А как же тогда? — Сейчас напомню. — Зик расстегнул его ремень, провел ладонью по еще не до конца вставшему члену через брюки и помассировал большим пальцем головку. Леви прикусил щеку с внутренней стороны и только приподнял бедра, помогая стянуть с себя лишнюю одежду — за время на корабле Зик поднаторел в искусстве минета, так что Леви никогда не был против отсоса в его исполнении. Боже, год назад… только год назад, кто бы мог вообще подумать об этом? Позже Леви сидел на Зике верхом и двигался нарочито медленно. Одна рука для равновесия держалась за спинку дивана, пока вторая зарылась Зику в волосы, огладила по кругу затылок, а затем резко потянула назад. У Леви перехватило дыхание просто от того, как безропотно Зик откликнулся на это прикосновение, запрокинул голову и приоткрыл рот. Леви нравилось заглядывать Зику в глаза, затуманенные пеленой похоти и вожделения. Отдельным видом удовольствия было наблюдать, как за несколько мгновений до оргазма Зик терял контроль, и обычно бесстрастное выражение лица трескалось, как восковая маска. Он даже привык к его колючей бороде. — Может, ты будешь двигаться быстрее? — спросил Зик, крепко, до синяков обхватывая руками его бедра. — Ты что, куда-то торопишься? — вопросом на вопрос ответил Леви и тут же сцепил зубы, проглотил стон. Жар разливался по жилам, острой дрожью пробегал по нервам. — Или уже хочешь спустить? Ты же наверняка не трахался все эти месяцы… — Уверен? — Зик оскалился и, поведя головой, откинул назад волосы. — Не ревнуй, дорогуша. — Поумерь эго. — Леви ускорился, подводя их обоих к черте, а затем, прислонившись лбом к горячему лбу Зика, поставил условие: — Я буду двигаться еще быстрее, если ты займешь чем-то свои руки. — Да, — одними губами отозвался Зик и накрыл ладонью его член. Идеально. После оргазма Зик водил пальцами по его лицу, по побелевшему шраму, пока между их телами расползалось тепло, влажное и липкое. — Мне нужно принять душ, — сухо сказал Леви, вставая с дивана. Ноги дрожали, и он надеялся, что Зик этого не заметит. — Леви. — Чего тебе? — Не хочешь потом почитать мои наброски для книги? Леви уже почти свернул за угол, когда наконец ответил: — Только если ты тоже примешь душ. После меня. От тебя несет древесиной и табаком. Зик за его спиной только хмыкнул. Вдвоем они допили всю бутылку вина, и Леви, усевшись в кресло, прочитал черновик главы о Бергмунде. Стоило отдать Зику должное — писать он умел. Глава больше походила на занимательный рассказ, чем на биографию с сухими фактами по типу «родился, женился, умер», и, как оказалось, старик на отшибе и по совместительству сосед Леви был очень интересной личностью. Несколько абзацев было посвящено Разведкорпусу, а точнее, воспоминаниям Бергмунда, как разведчики уходили и возвращались из-за Стены, а люди кучковались вдоль главной дороги, чтобы поглазеть на них — кто-то с гордостью, а кто-то с презрением. Перед внутренним взором Леви безотчетно предстала вереница повозок и лошадей. Еще впереди были облаченные в зеленые плащи Разведкорпуса спины, на которые взвалили все надежды человечества. Надежды, которые едва ли оправдались. А еще впереди, в самом первом ряду, был Эрвин… Отмахнувшись от воспоминания, Леви поймал чужой взгляд — Зик ссутулился, свел брови к переносице, губы опущены вниз, весь какой-то несчастный. Осознав, что на него смотрят, он встрепенулся и спросил: — Как тебе? — Неплохо. Может, кто-то даже купит эту книженцию. — Мы будем раздавать ее задаром всем, кто захочет ее прочесть. Мы с комитетом через несколько месяцев отправимся на материк с дипломатической миссией. — Я смотрю, вы времени не теряете. Недурно! — Ты можешь поехать с нами. — Зачем? — Ты — сильнейший воин человечества. — …в отставке. — Ты мог бы рассказать о том, как вы сражались с безмозглыми титанами. — С людьми, вообще-то, которых Марли отправляла на остров и колола спиномозговой жидкостью, — вставил Леви. — Да, именно. Это впечатляет, знаешь ли. — Я сражался все эти годы не ради того, чтобы после войны цирковой обезьянкой плясать и заискивать перед аристократами, для которых вся наша жизнь и все наши страдания — просто увлекательная байка. Тебе эта роль больше подходит. — Я всего лишь пытаюсь… что-то исправить. — Исправить? — Да. — Не смеши меня, Зик. Что бы ты ни делал, этого всегда будет недостаточно. Прими как факт. — И мы снова возвращаемся к тому, с чего начали… — Зик запрокинул голову на спинку дивана и надавил большим и указательным пальцами на глаза, словно хотел что-то развидеть. — Я уж было решил, что мы больше не будем ходить по кругу. Но ты, должно быть, по праву чувствуешь себя мучеником каждый раз, когда об этом заходит речь. Тебе это даже нравится. Ты ведь никогда не хотел воевать и убивать, да? Хотя на самом деле война — это единственное, что ты умеешь, и какая-то часть тебя, возможно, даже тоскует по ней. Скажи, что я не прав! — Я иду спать. Хватит с меня. — Леви, — как-то отчаянно окликнул его Зик, — я правда пытаюсь. — Не хочу больше об этом говорить, черт, — прорычал Леви, сжимая кулаки. Нет, они больше не станут драться. Это было бы даже смешно. Нелепо. Однако, зайдя в комнату, Леви со всей силы пнул ножку шкафа. Зик был прав в одном — какими бы ровными ни были их отношения, рано или поздно на их поверхность всплывало прошлое, подобно тому, как на гладкую, не потревоженную поверхность озера через какое-то время всплывает тело утопленника. И Леви ничего не мог с собой поделать. Хотя тоже правда пытался. Пели цикады. Стоя перед распахнутым окном и вдыхая ночной прохладный воздух, он задался резонным вопросом, связывало ли их что-то большее, нежели чувство вины и желание отмщения? Хотелось бы думать, что да. И, может, совсем немного Зик был прав еще и в том, что найти себе место в новом мире было нелегко. За всю свою жизнь Леви настолько сроднился с войной, с ее стихией и порядками, что теперь, когда воевать больше было не с кем, он по привычке продолжал воевать с Зиком. И что Леви вообще хотел от него услышать? Зик никогда не говорил о том, что по-настоящему чувствует, мало говорил о своем детстве, бабушке с дедушкой, армии, и никогда первым не затрагивал тему сражения в Шиганшине. Поэтому Леви до чертиков хотелось взять скальпель, вскрыть его черепную коробку и вытряхнуть оттуда хоть что-то… Когда на следующий день Леви спустился вниз, в гостиную, Зика уже не было, а его вещи были аккуратно сложены в распахнутый чемодан. И даже бумаги, которые обычно лежали на тумбочке, придавленные пресс-папье, покоились поверх стопки рубашек в чемодане. На рынке, куда Леви отправился, чтобы купить чай и крупы, ему встретился Бергмунд. Сухопарый энергичный старик стоял у лавки с овощами и фруктами. Леви заговорил с ним, и, как выяснилось, встречи Бергмунда с Зиком закончились еще четыре дня назад. Что-то не складывалось. Море медленно переливалось сияющей чешуей в лучах заходящего солнца. Зик сидел прямо на песке, скрестив ноги, и что-то читал. — Зачем ты соврал мне? — спросил Леви, когда Зик, заслышав чье-то приближение, обернулся. — О чем? — О Бергмунде. Вчера ты сказал, что вы еще не закончили. — Не волнуйся, я уеду сегодня же. — Блядь, да что ты заладил? — выругался Леви. — Я совсем не об этом. Ты можешь хоть раз слушать меня ушами, а не задницей? Зик ничего не ответил, только похлопал рукой по песку рядом с собой и примирительно сказал: — Садись. Леви сел. Зик отложил раскрытую книгу, и какое-то время они просто сидели в тишине и смотрели на горизонт, на то, как неторопливо солнце тонуло в море. Над их головами летали чайки — их крики эхом разносились по безлюдной округе. Волны ритмично облизывали берег. Ветер трепал волосы. — Мой вопрос все еще актуален, — наконец сказал Леви. Голос прозвучал хрипло, как будто он молчал несколько лет, а не несколько минут. — Мне нужно было подумать. — О чем? — Обо всем. — Боже, обязательно быть таким загадочным ублюдком? — Я даже завидую тебе. — Зик отвел руки назад и, запрокинув голову, посмотрел в небо. — У тебя ведь все работает так просто. Ты стремишься упорядочить свою жизнь и присваиваешь всем людям и вещам четкие определения. Прекрасно знаешь, что и кому следует чувствовать: если провинился — вину, а если отличился — ликование. У тебя нет снисхождения, ни к себе, ни к другим. И как же тебе повезло, что ты никогда не оступался. По крайней мере, не настолько, чтобы есть себя за это поедом. — Это неправда, — твердо сказал Леви, невольно вспоминая Шиганшину, крышу, сыворотку и… Эрвина. Он зарекся, что никогда, никогда не будет жалеть о своем выборе, но, черт возьми, он, конечно же, сожалел. Однако парадокс заключался в том, что даже если бы он вернулся в прошлое, то поступил бы точно так же. Снова и снова. — Может быть. Я лишь говорю тебе о своих наблюдениях. — К чему ты клонишь? — Недавно я был в Рагако. Большинство разрушенных домов снесли и возвели новые, туда снова заселяются люди. Только в центре деревни, на главной площади, оставили наполовину уничтоженный титанами колодец. Воды в нем уже нет, но он стоит там в качестве памятника жертвам деревни. — И что же? — Я стоял перед этим колодцем и… ничего не чувствовал. — Зик резко выпрямился и впился в Леви жутким исступленным взглядом. — Я ничего не чувствую, понимаешь?! Я мог бы попросить у тебя прощения, но это были бы пустые слова. — Мне это не нужно, — отрезал Леви. — Я знаю. Как знаю и то, что если не чувствую вины, то это не значит, что ее нет. Поэтому я заглаживаю ее известными мне способами. — Значит, это и есть твое искупление? — спросил Леви. Он наклонился и зарылся руками в теплый песок. — Я бы хотел на это надеяться. В любом случае, намного легче заниматься самобичеванием, чем действительно важными вещами. Тут Леви не мог не согласиться. Солнце полностью погрузилось в море, и наступили сумерки. Они снова сидели молча. Зик закурил. — Идем домой, — сказал наконец Леви, когда небо совсем потемнело. — Жрать охота. Когда за ними закрылась дверь, Леви толкнул Зика к стене и, сжав ткань его рубашки в кулаке, дернул вниз, заставляя наклониться. Поцеловал внезапно и глубоко. Затем на ощупь в темноте расстегнул пряжку чужого ремня, ширинку. Вжался своим возбуждением Зику в бедро и, стоило тому обнять его за плечи, почувствовал неизъяснимое облегчение. Леви повалил Зика на диван, приспустил его брюки до колен. Чтобы снять их полностью, нужно было сначала расшнуровать и стащить высокие берцы, но на это не было времени. Не сейчас. Сейчас нужно было пригвоздить Зика к дивану, лечь на него сверху, затолкать пальцы ему в рот — не дай бог он что-то скажет — и вытрахать из него всю дурь. До стонов, до впившихся в спину ногтей, до разноцветных разводов перед глазами. Тяжело дыша и прильнув к потной, быстро вздымающейся груди, Леви неожиданно понял, что это никогда не закончится. Он сам не хочет прощать Зика, потому что простить значило потерять его и все, что было между ними, всю эту боль, пыл, ярость, неизбежность… Осознание ударило его под дых и скрутило внутренности в тугой узел. — Если тебе нужно место для подумать, то ты можешь остаться. — Леви специально сказал это предельно однозначно и четко. — Рад слышать, — отозвался Зик и небрежно провел кончиками пальцев по его предплечью, ласково прижался щекой к его макушке. Кто бы мог подумать, что Зик Йегер любит тискаться после секса? Кто бы мог подумать, что Зик Йегер будет заботливо заваривать ему чай каждое утро? Кто бы мог подумать, что после всего, через что ему пришлось пройти, Леви Аккерман будет не один? По-настоящему не один. — Но я все равно должен уехать. Думаю, завтра как раз подходящий день, — сказал Зик. — Ясно, я понял. Однако Зик не уехал ни на следующий день, ни через день. Они ходили рыбачить, играли в бейсбол или читали. Зик наловчился складывать из бумаги всякие фигурки животных — лошадей, лебедей, лягушек и лис. И еще научил Леви плавать. Оказалось, дело это совсем нехитрое — нужно всего лишь найти баланс, а там уже тело само держалось на воде. Важным правилом было не паниковать, и это было самым трудным. Первое время Леви серьезно опасался неизведанной стихии, особенно если учесть, что Зик был строгим учителем, который загонял его на довольно большую глубину и заставлял плыть к берегу разными способами — кролем, брассом или на спине. Один раз Леви все же растерялся и наглотался воды — Зик оказался рядом через мгновение, поднырнул под него и, обхватив со спины, добрался с ним до места, где под ногами была твердая опора. — Дыши, — приказным тоном сказал Зик и положил руки ему на плечи. — Блядь. — Леви откашлялся. — Ты все еще плаваешь, как говно в проруби, но плаваешь. — Да пошел ты! — Леви сделал попытку оттолкнуть Зика от себя, но тот, преодолев сопротивление, легко прикоснулся к его губам, а затем с размаху упал спиной на воду, отплыл на несколько метров. — К твоему сведению, говно плавает в воде отлично! — Что ты читаешь? — спросил как-то Зик, присаживаясь рядом с ним на диван. — Твои каракули. — По-моему, у меня красивый почерк. По крайней мере, понятный. — Единственное, что понятный, — поддел его Леви. У Зика было с собой еще несколько рукописных глав его книги. Трогательные истории об обычных людях, которые каким-то чудом выжили в этой кровавой бане. Леви был впечатлен — он слабо представлял себе, как можно складывать слова в предложения так, чтобы они брали за живое, а ведь из этих предложений еще складывались целые хитросплетения сюжетов. — Когда я вернусь в столицу, отдам их в печать, — зачем-то сказал Зик и, согнув ноги, лег на диван и положил голову Леви на колени. В первую секунду Леви против воли напрягся — вне постели, в повседневной жизни, они едва ли касались друг друга, и теперь это ощущалось странно, но с тем же успокаивающе. — Что? — Леви безотчетно опустил руку, ту, которой не держал бумаги, Зику на голову и пропустил несколько прядей сквозь пальцы. Среди них имелись и седые. Волосы у Зика были толстые и жесткие. — В печать, — повторил Зик, прикрыл глаза и пристроился поудобнее. — Кстати, ты мог бы научиться печатать на печатной машинке. За это неплохо платят. Хотя в Марли этим почти всегда занимались только девушки. А еще ты мог бы проложить в вашу деревню телефонный кабель. — Это еще зачем? — Мы могли бы созваниваться. — Только давай без сантиментов, — попросил Леви. — Я пошутил. — Я понял. — Ты точно не хочешь отправиться с нами на континент? — Не представляю себя в роли посла доброй воли, уж прости. — Ты мог бы выбрать себе другую роль. — Например? — Роль сопровождающего или роль путешественника. Леви молчал — его терзали сомнения. Все-таки Зик был прав: Леви знал лишь одно — как сражаться, и сейчас, когда от него ждали другой полезной послевоенной деятельности, он был растерян. Особенно если учесть тот факт, что ладить с людьми у него всегда получалось из рук вон плохо. Да и зачем Зик так отчаянно пытался уговорить его на эту авантюру? К чему это? У Леви есть все, о чем он мог мечтать, и даже больше: в его распоряжении был целый дом, в котором он с удовольствием наводил чистоту, небольшой сад, где он намеревался посадить овощи и фрукты грядущей весной, а еще он мог охотиться в лесу, плавать в море, выбираться на рынок… — Хорошо, заставлять не буду, — тихо сказал Зик. — Как будто ты бы смог. — Если бы захотел — то смог бы, ты так не думаешь? — Нет, не думаю, — отозвался Леви и зарылся рукой Зику в волосы. Тепло от его головы приятно расползалось по ногам. Вечером накануне своего отъезда Зик ввалился на кухню с наглым вопросом: — Итак, что на ужин? — Если ты помешаешь похлебку, то будет похлебка. — А если нет? — Она подгорит, — спокойно сказал Леви и принялся нарезать хлеб. Узнав, что Зик все-таки собрался уезжать, он настоял, что сам приготовит ужин. Со стороны это могло выглядеть милым жестом, но на самом деле Леви просто хотел остаться наедине с собой — не то чтобы Зик постоянно путался под ногами, нет, но всегда набивался помощником с готовкой. В этом смысле он был очень внимательным и не ждал, что его будут безоговорочно обслуживать. — Пахнет вкусно, — сказал Зик, втягивая носом пар над кастрюлей. За столом разговор зашел о столице и бывших разведчиках — Конни работал в Военной полиции, дочь Армина только-только начала ходить, а Микаса, недавно вышедшая замуж за Жана, забеременела, и тот был на седьмом небе от счастья. Зик едва ли знал кого-то из бывшего сто четвертого, но Леви довольно часто упоминал их имена, так что в какой-то момент Зик запомнил всех его немногочисленных знакомых. Похлебка вышла сочной и сытной. Зик несколько раз вскрикнул «горячо», прикладываясь к ложке, на что Леви демонстративно закатывал глаза. Зик вообще был непривередливым, в быту мог довольствоваться малым, например, тем самым диваном. Хотя, припоминая то, как выглядела его каюта на корабле, Леви был уверен, что это лишь позерство, и тот просто старается показать себя в лучшем свете. Но пока дом Леви был в чистоте, ему было совершенно наплевать на все тайные и не очень мотивы, стоящие за этим. Все-таки сидеть друг напротив друга и ужинать за отвлеченными разговорами было в диковинку. Они говорили о чужих семьях и чужих детях, но Леви всегда знал, что сам никогда не смог бы… не смог бы вот так, стать чьим-то мужем или отцом… Поэтому присутствие Зика, который тоже не рвался пропагандировать семейные ценности, в какой-то степени много значило для него. И хоть в одну из их встреч на корабле Зик и говорил о размножении и потомстве как о высшем смысле жизни, сам он, казалось, был очень далек от всего этого — его занимали лишь его книга и просветительская миссия на континент. И еще немного его занимал Леви. Зик сам так сказал, когда они лежали наверху, в спальне, на развороченной кровати: «Не знал, что так бывает…» — Что же, я должен поблагодарить тебя за гостеприимство. Ты меня здорово выручил. Иначе мне пришлось бы ночевать у Бергмунда. — Зик стоял на пороге с чемоданом в руке. — …что было бы не так уж и плохо! — Не пытайся сделать вид, что был не рад меня видеть. Леви сокрушенно усмехнулся и покачал головой — сказать было нечего, потому что вопреки всему они действительно хорошо провели время. — И не забудь о том, что ты должен провести телефонный кабель. — Еще что-то? — нарочито услужливо спросил Леви. — Люблю получать открытки, — задумчиво произнес Зик. — Все, вали, а то опоздаешь на поезд. — Не хочешь проводить меня? — Нет, — однозначно отрезал Леви. На самом деле он боялся, что если проведет с Зиком еще чуть больше времени, то бесславно откажется от всех своих принципов и установок и передумает. — Чем займешься? — Зик привалился боком к дверном косяку и смотрел со свойственной ему циничной издевкой во взгляде. — Завтра же заскучаешь без меня. — Непременно, ага. — Леви-Леви, — тихо себе под нос пробормотал Зик, а затем порывисто обнял его. Сказал на ухо: — Мы отлично повеселились, капитан. — Да, обезьянья задница, — ответил Леви, на короткий миг утыкаясь ему в плечо, — постарайся не сдохнуть. Они могут загнать тебя на фабрику и заставить строгать эти бумажные фигурки. — Это было бы забавно. — Зик отстранился и, перехватив чемодан поудобнее, зашагал к садовой калитке, махнул рукой: — Бывай! — Пока, — ровно ответил Леви и быстро захлопнул дверь. Оставшись один, он пытливо огляделся вокруг, словно видел гостиную впервые. Место, где долго стоял чемодан Зика, пустовало и выглядело пробоиной в палубе корабля. Все эти годы он самоотверженно сражался, и, наверное, где-то должен был быть конец, финальный аккорд его священного долга перед человечеством. И почему этот дом с его тишиной и чистотой не мог им стать? Леви нечего было делать на континенте, по крайней мере, не в составе добровольцев с Парадиза. Выступать на подмостках перед буржуями? Нет, это точно не по его части — настойчиво заверял он себя с того самого дня, как Зик подкинул ему эту идею. Чертов Зик Йегер посеял в его голове сомнения, взрастил внутри него уверенность в том, что «попытаться стоит». И это несмотря на то, что Леви ткнул его носом в тот факт, что всех благодетельных намерений Зика никогда не будет достаточно. Но Зик, пропустив это замечание мимо ушей, продолжал бороться за человечество, за элдийцев и остров, в то время как Леви просто искал бесконечные отговорки, чтобы этого не делать. Хотя ему-то точно было что сказать, и... Леви вскинул голову, внезапно осознав. Он забыл спросить кое-что важное. Нет, самое важное. Дьявол! Он порывисто распахнул дверь и окликнул Зика — адрес, ему нужен адрес. Жалкие географические координаты, чтобы знать, где искать Зика на этой огромной, необъятной земле. Этим же вечером Леви сел за свое первое письмо.