Драбблы

Перси Уизли можно охарактеризовать по-разному. Он прилежный и серьезный, раздражительный и угрюмый, вечно недовольный. Он тихо и странно упрямый — его рубашки старые и поношенные, но безукоризненно отглаженные. Перси правша — то, как он сжимает пальцами перо, когда пишет, очень похоже на то, как он сжимает член, когда дрочит. Он быстро принимает душ, начинает пахнуть горячей кожей и мылом. Он редко смеется. Кончая, он молчит. Вот что знает Оливер о Перси. И даже больше. Рыжие волосы Уизли — все-таки красивые, думает Оливер, и так странно смотрятся на Перси. Перси, который весь серый от пижамы до полотенца. Парень, который никогда не улыбается, который, как военный, точит с маниакальной педантичностью перо, который тонкими осторожными руками устанавливает свой котел; который со спокойным лицом и отрешенным взглядом смотрит в окно на моросящий в тумане дождь. Может быть, поэтому Оливер потрясен, узнав о Маркусе. Он не спрашивает себя, почему снова и снова приходит наблюдать за ними — почему следит, аккуратно накладывая заклинания прозрачности на их защитные чары. Он не спрашивает себя, почему с Маркусом Перси такой яркий, а не серый, как обычно, — когда он стоит, раздвинув ноги и со связанными руками, тяжело дыша, покраснев с головы до ног — будто в болезненном жаре. Оливер думал, что румянец не будет гармонировать с его волосами — но нет, от него бледное и разгоряченное тело Перси пылает еще ярче, как пламя, играющее каплями пота и слез. Оливер знает: Маркусу нравится это пламя. Он видит, как Флинт огрубевшими от квиддича руками — пальцами, нелепо толстыми и неуклюжими — осторожно ласкает бледную кожу. Так не должно быть. Не должно. Перси, наверное, больно, ему должно быть больно — но жестокая улыбка исчезает с лица Флинта, а лицо становится глубоко сосредоточенным, отчего он выглядит почти комично. Он из тех, что кажутся серыми рядом с пламенем, таящимся в Перси. Он вжимается лбом в плечо Перси, жадно ловя воздух открытым ртом, зажмурив глаза, словно ему больно. В первый раз Оливер не отвернулся. Не отворачивается и сейчас. Даже тогда, когда Флинт выгибает спину — мышцы крепкие и гладкие, — толкая Перси вперед. Даже тогда, когда Перси кончает, цепляясь руками за стену, брызгая спермой на сухой камень и двигая бедрами, чтобы впустить Маркуса глубже. — О боже, боже… — стонет тот, и Оливер чувствует острый укол торжества, когда Перси, кончая, не издает ни звука. Только потом. Только… Конец