Драбблы

Том стремился к чистоте — стремился держать в чистоте руки, рот, кожу. Конечно, Том исправно мылся, но каждый раз, когда мальчишки, смеясь, толкали его в лужу, грязь возвращалась — грязь унижения и капитуляции. Том пытался, действительно пытался очиститься с помощью ненависти, но, сколько бы он ни старался, мальчишки, хохоча, возвращались, и мелкий песок так никогда и не исчезал из-под его ногтей. Том стремился к чистоте — он мечтал быть чистым, как толстые страницы Библии в руках у отца Беллами. Самого отца Беллами, правда, чистым не назовешь — он всегда мимоходом касался плеча Тома, когда тот читал, а потом проводил по бедру так же осторожно, как Том разглаживал тусклые страницы Писания. Том чувствовал себя чистым, освещая разум знаниями, но, покидая кабинет отца Беллами, вновь ощущал грязь, шел в туалет, полоскал рот и мыл влажную ложбинку между ягодицами. Том стремился к чистоте — ему хотелось быть чистым, как тихо шипящая змея, обвившаяся вокруг его руки. Ее черная чешуя ослепительно блестела и была похожа на сотни и тысячи слоев маленьких когтей, сложенных друг за другом, цепочку темных треугольников — именно такой кожей Том хотел обладать, именно так Том хотел разговаривать, и змея любезно согласилась научить его своему наречию. Она сказала, что его колено — горячий камушек, на котором можно погреться; что Том красивый; что от него исходит тепло. Поведала, как убила маленькую птичку с помощью своих смертоносных клыков, какой у смерти чистый зеленый (да-да, совсем не красный) вкус. Том стремился к чистоте — и он становился чище с каждым новым знанием, с каждой новой ниточкой, которую вытягивал из своего «я» (смертоносный укус клыков). В конце концов он пожелал всем своим врагам исчезнуть. Старшим мальчишкам, которые над ним издевались. Нянюшке Мод. Отцу Беллами, которого он хотел лишь чуть оттолкнуть, но, видимо, переусердствовал — отец Беллами ударился головой об стену с такой силой, что с письменного стола упал бокал с вином. Том быстро щелкнул замком и, тяжело дыша, вылетел в сад через заднюю дверь. Он прятался среди деревьев несколько часов, вспоминая красные капли вина на пальцах Беллами, красное пятно крови на стене и думая, что тот наверняка мертв. (Нет, цвет смерти не красный, совсем не красный.) Именно в этот момент на траву упала тень от распахнутых крыльев, а следом свалился кусок пергамента, на котором было указано имя Тома, его точное местонахождение и красовалась подпись некоего Армандо Диппета. Том стремился к чистоте — он наслаждался свежими простынями на кровати, выстиранными и застеленными чьими-то невидимыми руками; наслаждался пищей, которую аккуратно и неторопливо, будто ему совсем не хотелось, ел в Большом зале. Он наслаждался огромной забитой книгами и свитками библиотекой. Он наслаждался жизнью на факультете, куда его распределили за, что называется, чистое «убийство мыслию». (Восстань или будешь убит.) Том очистил разум от воспоминаний, от грязи, и если слова отца Беллами когда-нибудь вновь всплывали в памяти — о маленьком дьяволенке, который должен платить по счетам, Том сжигал их в новых знаниях и новой правде. Том стремился к чистоте — ночью, при свете волшебной палочки, он изучал заклинания, заклятья и защитные чары; он учился, а Нагайна, греясь, теплой тяжестью обвивалась вокруг его шеи. Ее размеры увеличивались едва ли не пропорционально тому, как росла сила Тома. Он раскрывал тайну за тайной в гулких залах Хогвартса, и когда Дамблдор попытался влезть ему в голову с той же бесцеремонностью, с которой Беллами влез ему в трусы, Том возвел вокруг своего разума прочную стену, слишком прочную, чтобы Дамблдор смог ее пробить. «Не этого ли ты хочешь?» — мысленно спросил Том и послал Дамблдору образ: он лежит, раздвинув ноги и выгнув спину, сладко стонет, — и Дамблдор отпрянул так быстро, что едва не упал с лестницы. Тому казалось, будто он слышит, как колотится его сердце (о, смертоносный укус клыков). Очистившись, Том стал замечать грязь в других — он видел мерзости в чужих умах, чужих сердцах, но больше всего — в чужой крови. (Совсем не красной.) Том открыл Тайную комнату, в воздухе написал горящими буквами свое новое — свое настоящее — имя и понял: остальной мир тоже нуждается в спасении. Конец