Мне уже лучше

Нет-нет-нет. Нет. Нет. НЕТ.

      — Нет-нет-нет, — мгновенно охрипшим голосом быстро говорю я, повторяя это одно слово словно мантру. Стеклянные глаза смотрят через окно на улицу. На чёрную, грязную улицу, где каждый второй был либо алкашом, либо бомжом. На пропавшую на эту ночь улицу. На эту очень длинную ночь.       — Нет! — снова кричу я, теряясь в мыслях. В очень плохих мыслях. Где тот солнечный человек, живущий во мне? Где? Неужели он тоже покинул меня. Тоже. Опять. Только не снова.       Я быстро разворачиваюсь, пытаясь найти её. Найти хоть кого-то, кто поможет. Быстрый взмах руки, и изящный стакан падает на пол, звонко разбиваясь о твёрдый пол. Сок киноварно-бордовой жидкостью разливается на белом ворсе старого-престарого ковра. Впитывается, въедается в тонкие нити, словно боль вцепилась в моё трепыхающееся сердце, оставаясь там навсегда. Заседая, как надоедливая песня.       Такая же красная лужа, наверное, возле неё. И кровь пропитывает её одежду, забирает последние силы. Наверное, она плакала, ощущая холодные прикосновения костлявых пальцев смерти к своей спине. И, наверное, в конце она поняла, что зря это сделала.       А может не так. Может, она по «совету» Лёни наглоталась таблеток. Или где-то со звонким стуком, как мой стакан, упала на пол деревянная табуретка. А возможно, сегодня стало на одного горе-водителя больше.       Маря же говорила, что ей не важно, как она будет выглядеть после смерти. Будет ли на её коже тонкий липкий слой сладкой крови, пропитывающей одежду. Будет ли белоснежная пена на, наверное, нежных и таких же белых ключицах. Будет ли изначально красный, а потом лилово-синий след на нежной шее, сделанной будто из фарфора. Будут ли открыты глаза, смотрящие в вечность. И что будет в них читаться?       И я падаю на колени. Мелкие и крупные осколки цветного стекла впиваются в кожу рук и ног. Забираются внутрь тела, словно пытаясь добраться до моих мыслей и убрать их. Но уже поздно. Мысли повсюду, я их вижу. И голова начинает гудеть, перед глазами расплывается всё.       И мне больно, очень больно. И морально, и физически. Но ей было больнее. Кожа на руках мягче, тоньше, нежнее, чем на коленях и ладонях. На этих тонких руках, которые протерпели столько порезов. И каждый этот порез оставлял на моём сердце глубокую рану. Глубже, чем у неё.       И мне ещё больнее. И я понимаю, что надо встать, но лишь сильнее вжимаю руки в пол, вонзая осколки всё глубже под кожу. Руки словно сами находят частично уцелевший кусок дна стакана. Острый.       А ей было также больно? Или больнее? Она была также одинока? У неё был Голос. Где же мой Голос?       С первого этажа доносится смех из телевизора. Мать опять смотрит какое-то глупое шоу. А, вот же он, мой Голос. Шуту в жизни умирать положено при смехе. Главное смеяться, и никто не поймёт, что ты умираешь. «Смешной совет».       Надо резать вдоль, не поперёк, вспоминаю я. Это шутка или нет? Я не знаю, поэтому резкими, быстрыми движениями веду по руке. Крестики-нолики. Раньше с братом мы часто в них играли. Проигравшему давали щелбан, чтобы стимулировать к выигрышу.       Рома вряд ли даст мне щелбан, когда увидит моё тело на похоронах. Интересно, они вообще будут? Или меня просто закопают где-то за гаражами. Шуту не положен почёт.       И боль становится сильнее. И я падаю на пол. Плечо неприятно ударяется, осколки царапают и его. Но это даже не больно. Это просто есть. А меня, увы, уже нет. Хотя для кого «увы»? Никто же и не вспомнит.       Белый свет экрана освещает потолок.       Маря: Мне уже лучше.

Мне тоже. Прощай.