Самое ценное

Солнечный свет заливал древние каменные коридоры и классные комнаты Хогвартса. Стояло раннее лето. Желтофиоли и розы склонились от жары, выпуская свой приторно-сладкий запах в воздух. Этот аромат, подхватываемый ветром, вился около дверей, в комнатах, по ступенькам, держа путь через пустынные коридоры в библиотеку. Там спала девушка. Ее голова покоилась на открытой книге, а рука расслабленно держала перо. Маленькое чернильное пятно расползалось на листе пергамента. Она, видимо, собиралась что-то записать, но вместо этого ее глаза закрылись. Каштановые волосы падали на плечи плащом, слишком теплым для подобной погоды. Холодные пальцы Ирмы Пинс скользнули по волосам Гермионы, мягко откидывая их с шеи, позволяя свободно лежать на плечах. Кожа под волосами была бледной и нездорово блестела. Женщина вздохнула и пристально посмотрела на девушку. Ирма знала, что ей следует вернуться к себе за стол, продолжить работу и забыть о Гермионе Грэйнджер. Но она этого не сделала. В зале было тихо и безмолвно, именно так, как Ирме всегда нравилось. Свет проникал через большое высокое окно, и его полоски падали на темный пол. Новые столы поблескивали, новые книги в идеальном порядке стояли в шкафах. Их никто не будет трогать до осени, до тех пор, пока не вернутся с каникул ученики. Она знала, что Гермиона будет приходить сюда, как приходила в библиотеку почти каждый день в течение своей учебы в Хогвартсе, будет сидеть за самым дальним столиком. От мыслей ее отвлекло движение под пальцами, вплетенными в волосы Гермионы. Девушка в изумлении смотрела на нее, полуобернувшись на стуле. — Мадам Пинс, — сказала Гермиона, нервно сглотнув. Ирма отдернула руку от ее волос и отступила назад. — Ты заснула, моя дорогая. Неудивительно, сегодня действительно ужасно жарко, — проговорила она, — не хочешь пойти во двор, присоединиться к своим друзьям и попраздновать? Сегодня был последний день триместра. Книжки в Запретной секции негромко шелестели страницами, нарушая тягостную тишину. Гермиона выпрямилась и осмотрелась. Ее глаза были тусклыми. — Нет, не сегодня. Вряд ли я смогу. В этом году Ирма часто видела, как Гермиона сидит в библиотеке, подперев голову рукой, лениво листая страницы. Она не читала, взгляд был отсутствующим. Пальцы рассеянно пробегали по переплетам и ярким кожаным обложкам, новым настолько, что кожа по-прежнему была изборождена линиями и кольцами. Как будто Гермиона что-то вспоминала, а Ирма смотрела на нее и хмурила брови, но никогда не подходила поговорить. Несколько старых книг уцелело. Она помнила, как спросила Гермиону, хочет ли она помочь распаковать новые тома, когда их привезли. Девушка согласилась, и они провели вместе время после полудня, обменявшись несколькими неловкими фразами. Тогда они разговаривали в последний раз, если не считать тех минут, когда мадам Пинс отпускала Гермионе книги. До этого, до Вольдеморта, Гермиона приходила и часто сидела за её столом без приглашения. Ирма не могла припомнить, чтобы кому-то еще позволяла подобное. Они всегда разговаривали о книгах — ни о чем больше. Ирма кивала, говорила и замечала, как Гермиона пристально смотрит ей в глаза. Изучающий взгляд Гермионы останавливался на её губах. В ее глазах была мольба, которую Ирма видела и раньше, давным-давно, когда ее кожа была ровнее и ее еще можно было смягчить. Девичьи неудачи не были новы, у нее они тоже были, когда она была в возрасте Гермионы. Профессор Кэмбэлл была высокой, с прямой спиной, с густыми смоляными волосами, которые распускала по праздникам и выходным, позволяя им, как флагу, струиться по спине. На свету они мерцали и становились иссиня-черными, и Ирма следовала за ней, страстно желая зарыться в них пальцами, представляя, что они будут струиться по ладони, как краска, и она дотронется ледяными пальцами до теплой кожи головы. Гермиона больше не приходила поговорить с ней — была битва за Хогвартс. — Их больше нет, да? — прошептала Гермиона, наклонив голову и сцепив руки в замок на столе. Ее пальцы болезненно сжались. Ирма на секунду прикрыла глаза, воскрешая в памяти густой бело-голубой дым, вздымавшийся над крышей библиотеки, крики и вопли раненых и умирающих, вспоминая, как было больно дышать, как она отчаянно пыталась обезопасить вверенные ей книги. — Да, — коротко ответила она и снова попробовала на вкус эту горькую злость и дым. Горло свело. — Я завтра уезжаю. Наверное, я вас больше не увижу, — тихо сказала Гермиона, сидя неестественно прямо. — Наверное, — сказала Ирма. Она выдержала паузу и мягко положила руку на плечо Гермионы. — Гермиона… Со звуком, как от рвущейся бумаги, Гермиона оттолкнула стул и вскочила; развернувшись, она метнулась к Ирме, содрогаясь от рыданий. Ирма едва не упала, с такой силой Гермиона бросилась на нее, и неуклюже опустила руки на спину девушки. — Гермиона, — она пробормотала, судорожно водя руками по ее спине. Гермиона вцепилась в нее еще сильней, и Ирма закрыла глаза — дыхание Гермионы обжигало шею. Гермиона пахла бумагой и чернилами — запахом школы. Ирма нежно гладила ее по спине, успокаивая, шепча какие-то бессмысленные слова, пока Гермиона не перестала трястись. Она отстранила Гермиону и сделала шаг назад. Ее сердце билось очень быстро. — Мы сделали все, что могли, Гермиона. Всем приходится приносить жертвы, — она неопределенным жестом указала на шкафы, в которых стояли новые книги, — однажды ты поймешь. Так будет проще. В комнате повисла тишина. Гермиона смотрела на нее, вытирая глаза и хмурясь. — Пойму? — в ее голосе звучало недоумение. — Я уже все поняла, — безнадежно сказала Гермиона. — Но легче не стало. Да и как может? Моих друзей больше нет. Я любила их больше, чем все книги в этой библиотеке. Ее лицо неожиданно исказилось гневом. — Вряд ли вы понимаете меня, сидя взаперти со своими драгоценными книгами. Вы старалась спасти их — не нас, — сказала Гермиона, и ее голос зазвенел. — Я знаю. Я помню. Я видела вас. — Гермиона, — Ирма задохнулась как будто ее ударили в живот. Бледные пальцы Гермионы сжимались в кулаки. Глаза Гермионы пылали от злости, когда она попятилась назад. Слезы на ее лице блестели в лучах яркого солнца. Развернувшись, она схватила со стола свои вещи и убежала. Дверь захлопнулась, разнося удар эхом по пустому залу. Ирма содрогнулась: она всегда ненавидела, когда кто-то громко хлопал дверью, всегда негодовала, когда кто-то из детей так делал. Она стояла неподвижно, слушая эхо шагов, доносившихся этажом ниже. В конечном счете, они затихли, и наступила тишина. Она села на ближайший стул — колени тряслись — и поднесла ладони ко рту. Хуже всего было то, что Гермиона права. Она знала это. Свои книги она знала лучше всех, лучше учеников. Теперь ее книги уничтожены, и она проливала по ним жгучие слезы. Но их было не вернуть. Как и детей. Ирма встала и подошла к окну. На траве она увидела небольшую группу учеников от мала до велика. Они сидели на газоне — у них был пикник — и громко смеялись. Поразительно малое количество детей для школы… Она снова поднесла руку ко рту: подступили слезы. Они скатывались по щекам, оставляя на воротнике мокрые следы. На комнату опустилась тишина: даже в Запретной Секции прекратились шорохи. Отвернувшись от окна, она вытерла слезы. Каблуки быстро зацокали по полу, а затем дверь громко захлопнулась — второй раз за день. Не раздалось ни звука: ни лязга ключа, запиравшего замок, ни шагов по коридору — ничего. Библиотека была пуста. Конец