Путь домой

Когда ты вылезаешь из камина, шатающаяся от слабости и припорошенная сажей, ты не думаешь, дома ли ты. Когда тебя зовет знакомый голос — как же долго ты его не слышала? — ты не думаешь, дома ли ты. Когда рыжие волосы задевают твое лицо и маленькая бледная ручка хватает тебя за плечо, ты не думаешь, дома ли ты. Когда ты сцеловываешь слезы с ее губ и она шепчет «Ним! Ним! Ты…» — ты не думаешь, дома ли ты. И только тогда, когда ты лежишь в ванне, а теплые руки скользят по твоей спине, ты, наконец, понимаешь, что ты дома. В ушах перестает отдаваться шум битвы, а перед глазами — мелькать вспышки заклинаний. Никаких проклятий, никаких криков. Нет больше зеленых лучей, быстрых и пугающих, как змеи. Ты, дрожа, сжимаешь ее в объятиях, в животе всё сводит от того, что ты видела. Она не спрашивает тебя ни о чем: знает, что ты не ответишь. Ты продолжаешь твердить себе, что ты дома. Ты дома. Задание успешно выполнено. Все. Ты дома. Ты дома, и она здесь. Она здесь. С ней все в порядке. Джинни. Она не спрашивает, что тебе требуется для утешения. Она не спрашивает, когда твои трясущиеся руки дотягиваются до застежки мантии, когда ты начинаешь целовать ее — отчаянно, лихорадочно, в то же время пытаясь быть нежной. Но ты знаешь, что не сможешь. Она только прижимается к тебе ближе, баюкая, пока ты терзаешь ее губы и ласкаешь пальцами ее бедра. Ты дома. Груди Джинни такие же маленькие, какими ты их и помнишь. Мягкие и не такие детские, как прежде, но на вкус они по-прежнему солено-сладкие. Ее соски твердеют, когда ты дотрагиваешься до них языком. Ты дома. Она красивая. Она осторожно проводит руками по твоим шрамам; ее холодные пальцы легко дотрагиваются до твоего горячего тела. И лишь на миг ты задумываешься о том, насколько твое тело, должно быть, уродливо: испорченное белыми шрамами и рубцами, шершавое и жилистое. Она не показывает, что ты ей отвратительна — ее голос становится еще ласковее. Она вжимается своей грудью в твою — она такая мягкая… Тебе нужно это. Тебе очень нужно это. Может, тебе следовало бы спросить ее, ведь, в конце концов, прошло столько времени. Но она притягивает тебя ближе, раздвигает ноги, выгибаясь навстречу твоим ласкам. Ты дома. Она что-то говорит, но ты не слышишь: ее рот, ее лицо такие прекрасные. И все, чего тебе хочется, — это трогать ее. Дрожа, когда ты проводишь руками по ее бедрам — ее кожа нежнее шелка. — Ним… — так вот что она говорит. — Ним… трахни меня… Ты ласкаешь ее горячее и влажное тело, и Джинни вскрикивает. Ее красивая длинная бледная шея выгибается. «Я дома, — ты шепчешь, и она отвечает: — Да». Твой язык снова в ее пересохшем рту, а ее руки перестают быть нежными — она впивается ногтями в шрамы на твоей спине, которые еще недавно гладила. Твоя грудь вмята в ее грудь. — Еще, — хрипит она, — еще… И ты ловишь себя на том, что твоя рука спускается ниже, хотя ты не совсем понимаешь, что она имеет в виду; твоя ладонь касается ее волос между ног, а пальцами ты чувствуешь пульс. Она издает странный тревожный звук; ее бедра дёргаются, а изо рта вырываются странные задыхающиеся хрипы, когда ты целуешь ее, напуганная, что она не может дышать. Но ты не можешь остановиться. — Еще, — всхлипывает она, и ты подчиняешься. Она открывается тебе, как вечноцветущий цветок; теплая пещера, и пещера бесконечная, горячая, глубокая, нежная… И ты ощущаешь ее запах — запах дождя в дождливый сезон, и тогда ты наконец закрываешь глаза и позволяешь себе утонуть в этой знакомой, любимой боли. «Я дома, — думаешь ты, когда она снова целует тебя. — Я дома». Конец