У каждой истории есть конец

Невилл Лонгботтом всегда был забывчивым. Он никогда не мог похвастаться хорошей памятью. Мысли блекнут и ускользают. Под артобстрелом образов, дыма, света и слез Невилл видит всё, но ничего не может сделать. Он находится за кадром, он обычный наблюдатель. Странно, что сейчас он что-то запоминает. Гораздо больше, чем бы ему хотелось. И в то же время — слишком мало. Бушует яростная война, разрывающая волшебный мир пополам, раздирая его часть за частью, пока не останется ничего, кроме пыли, пепла и смерти. Многие погибли и продолжают гибнуть каждый день, а Невилл ничего не может поделать. Он был не в состоянии запомнить задания, которые ему давали. Во всяком случае так, кажется, все и думают. Мир находится под покровом тьмы, которая, похоже, никогда не рассеется. Даже когда восходит солнце, а воздух свежий и морозный, все отравлено отсутствием жизни. Забавно, как отсутствие чего-то может быть так заметно. Тьма теперь не похожа на ночь. Это просто отсутствие дня. Тьма — единственное, что Невилл помнит. Всё остальное — не больше, чем смутные желания, «никогда» и «может быть». На самом ли деле он учился в Хогвартсе, ходил на уроки, болел на квиддичных играх? И было время, когда днем говорили о зельях и чарах, а не о военных стратегиях? Неужели было время, когда Невилл улыбался? Он забыл, как это делается. Идет война, и, кажется, никто не помнит, как было до неё. Невилл больше не узнает Гермиону. Она теперь худая и бледная; линия подбородка стала тверже и решительнее. Она по-прежнему обдумывает то, что говорит; ум ее, как обычно, острый, но сейчас она мало говорит, просто испуганно смотрит. Невилл всегда замечает, как она погружается в мысли, и если ее нижняя губа начинает дрожать, он не сомневается: они слишком ужасны, чтобы произносить это вслух. Может, именно поэтому она молчит. Она сильная — Невиллу тоже хочется таким быть, но он уверен, что Гермиона тоже может сломаться. Он уже видел, как многие ломаются; осколки рассеяны по пыльной земле, словно частицы песка или стекла. Кажется, они все отчаялись. Волшебные палочки сломаны, заклинания отражаются или не имеют силы, и иногда у Невилла просто не хватает воли сотворить как следует простейшее Люмос. Хотя это и ни к чему. Окутывающую их тьму не под силу пронзить никакому искусственному свету. Невилл просто хочет, чтобы сражения прекратились. Все хотят. Все устали; они уже забыли, за что именно борются. Не только Невилл не помнит, как всё началось. Невилл теперь многого не помнит. И всё же — он помнит всё. Все дни одинаковы — пропитаны серой, смутной безнадежностью. Пока он помнит один день, всё будет в порядке. Пока он помнит один день, вся война будет запечатлена у него в голове. Недели перемежаются сражениями, в которых нет победителя. Напряжение накаляется и вновь ослабевает. Гермиона сильная, думает Невилл, наблюдая, как она со свистом рассекает палочкой ночной воздух. Волосы Гермионы спутаны, руки покрыты грязью. С ней ничего не случится, убеждает себя Невилл. Это немного успокаивает. Он следит за ней, как за воплощением силы и надежды, и всех тех качеств, которых не хватает ему самому. Он следит за ней, потому что больше некому. Рон забыл, как улыбаться, Симус умер много месяцев назад, а Гарри сошёл с ума. Сейчас они все вместе делят палатку. Дом на Гриммолд Плэйс обнаружили. Они вынуждены скитаться, как бродяги, изгнанники из мира, который когда-то называли домом. Они ждали указаний от Ордена насчет последующих действий. Они ждали в грязи, пыли, вокруг был спертый воздух, в котором иссякал кислород. Они ждали, потому что делать было больше нечего. По ночам хуже всего. Невилл просыпается от стука и скрипа, когда тела отчаянно двигаются на кровати рядом с ним. Он видит Гарри — Гарри, который сто раз ловит снитч, Гарри, который смеется и шутит, и торжествует над поверженным злом, будучи младенцем. Гарри… который даже не помнит имени Невилла. Гарри, который заблудился в снах пылающего шрама и жестокого хохота Тёмного Лорда. Гарри, который не видит ничего за пределами того мира. Невилл не может закрыть глаза, не может выбросить образ из своей головы: Гермиона — перепачканная и плачущая, хрупкое тело сотрясается от рыданий, Гарри на ней, его глаза горят во тьме, как Авада Кедавра. Невилл слышит, как Гарри резко дышит, вдыхает и выдыхает через нос, и представляет, что Гарри, возможно, прикусывает губу, его горло дрожит, содрогается, проглатывает слова и звуки так, что шум неразличим от яростного ветра, колышущего палатку. Невилл не понимает, почему Гермиона не наложила заглушающие чары. Две тёмные фигуры отчаянно трутся кожей друг о друга, тщетно царапая, чтобы почувствовать. Вновь почувствовать хоть что-то. Они оба тихо стонут, открывая рты навстречу друг другу, кончают и расслабляются — усталая кожа на усталой, липкой от пота коже. Никакого наслаждения. Ритуал, привычка, напоминание о том, что они по-прежнему живы, раз никак по-другому об этом вспомнить нельзя. Иногда Невилл делает вид, что они не занимаются сексом. Может быть, они и не занимаются. Он никогда не видел такого раньше, поэтому мог ошибаться. Нет, говори он себе, они не могут. Он представляет, как они делятся важными тайнами, шутят, смеются, играя в волшебные шахматы. Они улыбаются, и шепчутся, и по-дружески разговаривают. Как дети. Ведь они всё ещё дети. Они слишком молоды и невинны, и ещё не потеряли самих себя в войне. Они дети. Да. Дети, которые разрабатывают военные стратегии и практикуются в смертельных заклинаниях. Они дети с твердыми губами и глухими голосами. Они — дети, которые умирают. Умирают, чтобы отомстить за смерти потерянного поколения, умирают ради устаревшей цели; умирают, сражаясь с тьмой, которая не исчезает. Да, вот такие они дети. Они больше не невинны; они разбиты. Магии больше не существует, думает Невилл. Он видит это, когда смотрит на Гермиону через стол за обедом, состоящим из чуть теплого тушеного мяса и картошки; видит её лицо. Он замечает это в ее глазах. Да, есть заклинания, но больше нет магии. В эти дни Гермиона не беспокоится о проклятиях или чарах. Она перестала накладывать Скорджифай на простыни, одежду или свою кожу. У нее не было сил на Ассио — а, может, не было мотивации. Да и откуда? Здесь больше нет профессоров, которые наградят баллами за усилия и безошибочность, и на ее безукоризненно произнесенное по слогам Алохомора откликается только жестокое эхо ветра. ~~~ Джинни убивают за два дня до её шестнадцатилетия. Её поразило медленно действующее проклятье. Рон с Невиллом обнаружили ее только через несколько часов, и она была почти мертва. Над ее телом стоял Драко Малфой и торжествующе улыбался. Да, он ждал весь день. Они видят это по усталости, которую он пытается изящно скрыть. С тех пор, когда они видели его в последний раз, Драко Малфой вырос. Он выглядит внушительно, поза так напоминает позу отца, что даже пугает. Тёмная мантия струится на тёмные ботинки — с толстыми каблуками,которыми удобно топтать пепел, гравий и магглов. Его серые глаза стали тусклыми и безжизненными, и Невилл представляет, как пульсирует малфоевское предплечье, как метка высасывает жизнь из радужной оболочки. Это не тот Драко, которого они знали в школе. Но они все уже не те. Рон выхватывает палочку и начинает бормотать заклинание, но не успел он его произнести, как всё оказалось кончено. — Авада Кедавра. Слова вырвались змеиным шипением, которое окутало сухой воздух над слабеющим телом Джинни, и заглушают весь остальной мир настолько, что Невилл и Рон даже не слышат ее последний вдох. Невилл даже не понимает, что Драко аппарировал, пока через несколько секунд не заставляет себя снова открыть глаза. Глаза Рона все это время были открыты. Он не плачет — просто смотрит на то место, откуда только что исчез Малфой. Он не смотрит на Джинни. Невилл задается вопросом, почему он не попытался остановить Драко. Более того — почему Драко не убил их? У него был шанс. Вряд ли Драко пожалел их. Нет, Драко знает, что Гарри опустошён войной, устал и испуган. Драко Малфой знает: убить Невилла, нет, убить Рона — значит, сломить боевой дух Гарри. Все знают, как Гарри нуждается в Роне; когда он смотрит на Рона, его глаза вновь оживают. Без Рона Гарри потеряет желание сражаться. Невилл и Рон не приносят тело Джинни в лагерь. Они больше не могут позволить себе такую роскошь. Вокруг по-прежнему рыщут Пожиратели смерти, и это заняло бы слишком много времени. Они подвергнут собственную безопасность риску. Времени для действий слишком мало, но слишком много — для мыслей; слишком много времени уходит на мысли, разработку планов, удивление и молитвы богам, которых больше не существует. Невилл потерял часы много недель назад. Он не помнит, когда остановилось время. Сколько дней прошло с тех пор, как они здесь? Сколько дней они провели на войне, которая никак не заканчивается? ~~~ Невилл всегда был забывчивым. И теперь у него остались только эти жестокие, издевательские обрывки воображаемого прошлого. Невилл придумывает истории, которые не может вспомнить. Он вспоминает день, когда его взяли в квиддичную команду. Он помнит свое счастье и смущение — еще бы, будет играть с самим Гарри Поттером. Невилл помнит, что был популярным и любимым, и вспоминает ночь Рождественского бала, когда Падма Патил, самая красивая девчонка в школе, крепко поцеловала его в губы и сказала, что он ей всегда нравился. На ней была фиолетовая мантия, вышитая мерцающими цветами, которая развевалась при ходьбе, а ее волосы были длинными — длиннее, чем в обычной жизни. И ей нравился Невилл. Невилл задается вопросом, а знала ли она в действительности хотя бы его имя. Он вспоминает гораздо более далекое прошлое. Он вспоминает, как мама пекла горячее печенье в очаге, а папа возвращался с работы в полпятого. Он вспоминает, как праздновал дни рождения с друзьями и семьей, всеми своими друзьями и родственниками. Он ничего не помнит о смерти и потерях. Он заставил себя забыть о Вольдеморте. Он даже больше не помнит имя Тёмного Лорда. Невилл никогда не мог похвастаться умением притворяться. Его воображаемые воспоминания жили только в мечтах и продолжались всего несколько секунд. Он никому не рассказывал. Его бы не поняли. Назвали бы его глупым выдумщиком; сказали бы, что ему нужно жизнь в реальном мире, а не в воображаемом. Но воображаемый мир был куда прекраснее, чем серая пустошь, в которой они застряли. В прошлом была свежая зеленая трава игрового поля, древние камни замка и улыбки. Он хочет представить, как улыбками обнажаются зубы, но пока не может. Трудно вспомнить прошлое, когда оно отделено от настоящего, поэтому Невилл его просто не помнит. Иногда он вспоминает будущее. Что будет. Нет, что должно быть. Он вспоминает разные варианты будущего, где становится красивым и успешным, и все поздравляют его с тем, что он стал аврором. Он вспоминает будущее, где женится, заводит детей, долго живет и едет в Испанию на свой пятидесятый день рождения. Он никогда не был в Испании. Невилл никогда не был за пределами Англии. Но подождите, напоминает он себе, он же не помнит свое прошлое. Он не помнит, где был, поэтому, может, и путешествовал. Как он мог забыть свой восемнадцатый день рождения, когда съездил с родителями Францию? Разве он не помнит французскую музыку? В действительности Невилл ничего о ней не знает, он просто однажды слышал, как на Кингс-Кроссе разговаривают по-французски. Но когда Невилл воображает её — нет, вспоминает! — она вибрирующая и чувственная, мягкая, как касание матери. Труба, клавиши пианино, нежные скрипки. Он такого никогда раньше не слышал, Невилл не может оживить в памяти ноты, потому что в реальности их не существует. Они не высокие, и он иногда может напеть эту мелодию, если достаточно сосредоточится. Временами Невилл думает, что может жить в таком мире — мире, где родители никогда не оставляют детей и где Круциатус — просто забавное, выдуманное слово. Временами Невилл думает, что может жить в мире грёз, может забыть всё остальное так же, как накануне забыл волшебную палочку на матрасе своей двухъярусной кровати. Временами он думает, что этот мир — реальный. Всё может быть так просто, говорит он себе, страстно, с надеждой… но тогда его голос ломается — ничто не может быть так просто. Даже собственный голос предает его, напоминает, что его мечты — лишь плод воображения; воздух давит, и из горла вырывается хриплый звук. После бесчисленных неудач в заклинаниях и зельях Невиллу пора бы понять, что в жизни не все так просто. Мечты Невилла неправильные. Он это знает. Он знает, что его воспоминания не соответствуют действительности. Иногда волосы его матери светлые, иногда рыжие, а иногда черные как смоль и мягкие, затянутые в тугой узел. Невилл в воспоминаниях не может различить лица, не может различить улыбки — они нереальные, их не с чем связать. Нет шаблона. Он переписывает историю, принесенную ветром. Слова во французских песнях неверные, а голос матери — неправильный, и у Невилла никогда не было девушки, хотя временами он может поклясться, что чувствует, как Падма прижимается к нему мягкими губами. В этих воспоминаниях нет магии. Невилл никогда не был в ней силён. Он чувствует, что сейчас заклинания повсюду, воздух загустел от непростительных проклятий, коварных чар, темных заклинаний, названий которых он не знает. Магия душит, заставляя их сидеть взаперти, придумывать, планировать и держаться в этой отчаянной игре, пытаясь остаться в живых. Невилл помнит времена, когда он знал, как творить магию. Он вспоминает, что был лучшим учеником класса, играючи сдал СОВ, а Гермиона Грейнджер попросила его помочь с особо сложным зельем. Невилл помнит и другие виды магии — их нельзя увидеть, а можно только почувствовать. Это единственный вид магии, который сможет ему помочь. Но он больше его не чувствует. По крайней мере когда во сне. ~~~ Все поглощены войной и больше ни на что не обращают внимания. Иногда Невилл слегка улыбается, думая о своем тайном будущем. Улыбка удивляет Рона. В этом мире не улыбаются. Однажды Рон спрашивает Невилла, о чём он думает. Невилл пугается, слегка краснеет и боится рассказать о своих мечтах. Нет — воспоминаниях. Прекрасное чувство — способность однажды в жизни вспомнить всё. Ничто не отберёт у него эти воспоминания, даже собственная забывчивость. И если он будет не в состоянии вспомнить, чем закончится история, то просто перепишет ее. Сейчас его жизнь проста. Все сложности несущественны. Они больше не являются частью истории Невилла. Когда Рон спрашивает Невилла, о чём он думает, Невилл объясняет как можно проще, надеясь, что не кажется безумцем. Хотя... Возможно, они все сошли с ума. — Я вспоминал кое-что, — тихо говорит он, подтянув колени к груди, обхватив руками ноги не зная от чего — холода или нервозности. Удивительно, но Рон не смеется, не считает его глупцом или не советует Невиллу заняться чем-нибудь поважнее. Невилл же не говорит Рону, что он вспоминает не только прошлое. — Что ты вспоминаешь? Глаза Рона очень яркие, замечает Невилл. Они ясные и голубые, и когда он задаёт вопрос, они, кажется, меняются. Становятся светлее. Невилл задумывается, каково было бы увидеть эти глаза полными слез. Почему он не видел, как Рон плачет? Рон сильный, сильнее их всех. Рону не нужно прятаться в мире страстного и резкого дыхания, как Гарри и Гермионе. Рону не нужно бежать в мир воспоминаний о свечах в день рождения, которые никогда не зажигали. — Вспоминал первый раз, когда тебя увидел, — через мгновение говорит Невилл и, не поднимая глаз, бросается с головой в свое воспоминание. Рон удивленно вскидывается, а потом кивает — Невилл замечает краем глаза — и просит Невилла продолжить. — Впервые я увидел тебя на Кингс-Кросс. Ты был с семьей, и я раньше никогда не видел так много рыжих. Если честно, вообще не видел рыжих до того дня. Я подумал, что это здорово. Ты улыбнулся мне — ну, так мне показалось. И после этого я решил, что в школе будет не так уж и плохо. Все остальные возились со своими тележками и прощались в родителями, а ты… ты улыбнулся мне. Ты улыбнулся мне, хоть меня и не знал. — Это единственная улыбка, которую помнит Невилл, пусть она и не такая яркая, как всё остальное в его воображаемом прошлом. Смутные очертания улыбающихся губ и белых зубов, блестящих глаз, и единственное, что Невилл помнит точно, — как у него засосало под ложечкой, а потом… что-то, что Невилл не может описать. Рон сжимает губы и устраивается на земле. Невилл поднимает на него взгляд. — Так все и было? — неловкий вопрос. А в действительности — даже не вопрос. Так все и было. Невилл кивает, а потом понимающе произносит: — О. — Скажи, какое ты хочешь воспоминание. Долгая тишина, будто Невилл пытается собраться с мыслями, пробраться через воспоминания, полу-воспоминания и не-воспоминания у себя в голове. Он задается вопросом, сможет ли рассказать все правильно. В голове всё звучит правильно. Даже несмотря на то, что все воспоминания выдуманные, они кажутся правильными. Он беспокоится не о том, насколько хорошо расскажет историю — Невилл никогда не был хорошим рассказчиком, — а о том, что Рон не увидит этого. Рон не вспомнит. Но он начинает говорить, будто только для того, чтобы нарушить тишину: — Впервые мы увиделись на Диагон-Аллее. Еще до того, как мы отправились на Кинг-Кросс. Ты был там с Гарри. Помню, вы спорили во «Флориш и Блоттс» с родителями Гарри насчет того, какие книги купить… Потому что Гарри хотел всё знать. Гарри хотел книгу про драконов, а ты думал, что это круто, и вы оба умоляли отца Гарри её купить. — Я увидел вас обоих, как только вошел. Нет, погоди-ка, сначала я вас услышал. Вы так громко просили. Я был уверен, что вас выгонят. Но вы были счастливы. Так долго были лучшими друзьями. И даже я понял: со временем отец Гарри сдастся. — А потом… потом появилась Гермиона. Помню, она что-то читала в углу. Вы смеялись, что она читает учебники еще до школы. Помню, никто не говорил о факультетах, ведь это просто глупая школьная традиция, которая ничего не значит. Никто не упоминал Ты-Знаешь-Кого, потому что его не существовало. Все были счастливы, живы и здоровы. Мои родители были в здравом уме и безопасности. А родители Гарри были живы. — Как они выглядели? — перебивает Рон. Это внезапно сбивает, и Невилл понимает, что не знает. Он не знает, как выглядят родители Гарри. Любой ответ, который он даст, будет неправильным. — Я… — воспоминание начинает трещать по швам. Рон, извиняясь, слабо улыбается и кивает: — Прости. Продолжай. Я хочу послушать остальное. Невилл собирается и пытается продолжить. О чем он говорил? Они были на первом курсе. Да. Они были в книжном магазине. Точно. И Гарри был просто… — Тот день был солнечным, — начинает Невилл. — Небо было голубым, ты даже не представляешь, насколько голубым. — Голубее и представить нельзя. — Стоял прекрасный день. Печальная улыбка кривит губы Невилла, и когда он смотрит на Рона, видит отражение своих чувств в его голубых глазах. Невилл пытается думать, пытается вспомнить, а потом его озаряет. Да, цвет был именно такой. — А что про Хогвартс? — поторапливает Рон, может, пытаясь заставить Невилла не смотреть на него так. Он беспокойно ёрзает на земле и снова кивает. — А что потом? Был ли пир? Как выглядел поезд? Невилл улыбается, начиная снова говорить, обретая большую уверенность. Он плетет сложное воспоминание, полное парящих свечей и вкусно пахнущей еды. Они садятся на поезд до Хогвартса, все дружелюбно улыбаются. Драко Малфой искренний, а профессор Снейп добрый, и когда Дамблдор произносит речь, объявляя о начале ещё одного прекрасного года, в радостном голосе нет ни тени страха и неуверенности — бояться нечего. Здесь нет профессора Квиррела, только добрый профессор Люпин, которого все любят и который преподает в Хогвартсе уже много лет. Невилл рассказывает Рону о том, как после пира они все поднялись в спальню и поклялись держать в секрете тайны друг друга. Они проговорили почти до утра и стали лучшими друзьями. В воспоминании все смеются и улыбаются. Невилл изо всех сил пытается запомнить смех. Смех выходит неправильным и пронзительным. Но это достаточно просто объяснить. Смех. Он знает, что значит это слово, хотя уже давно не слышал его. В предрассветные часы они болтают. Рон говорит, что недавно его отец стал министром магии — очень ответственный пост, соглашаются все. А Гарри, который теперь просто Гарри, слегка толкает его и заставляет рассказать, как они этим летом гостили у Чарли в Румынии и видели драконов — красных, зеленых и желтых. В воспоминаниях Гарри другой. На лбу у него нет шрама, его зеленые глаза блестят, нет даже намека на тусклость. Он выглядит счастливым, по-настоящему счастливым — и Невилл думает, как такое возможно — видеть столько счастья в воспоминании, которого никогда не существовало. И с этих пор история меняется. Все путается. Проходят дни рождения — у Поттеров, у Уизли, в доме у Невилла, родители устраивают прекрасную вечеринку и приглашают половину школы. Невилл вспоминает свою первую девушку; иногда это Гермиона, иногда Джинни, иногда Полумна. Иногда он встречается с мальчишками: Роном, Гарри, Симусом или Дином. Невилл вспоминает взыскания, и поцелуи, и квиддичные матчи. Невилл вспоминает, как женится, заводит детей. Воспоминания о том, друзья любят его, настолько яркие, каким может быть лишь нечто выдуманное. Невилл вспоминает столько всего; параллельные жизни идут в одном темпе, одна за другой. Они все не могут быть правдой, но это их не останавливает — они продолжаются без него. Невилл видит себя в одиннадцать, пятнадцать, семнадцать — сколько ему сейчас — и в двадцать пять. Но кончается всё всегда неправильно. Истории сталкиваются и противоречат друг другу, они просто нереальные.Невилл не позволяет себе утонуть в воображаемом мире грез. Вода — это обман. Ему не в чем тонуть. Он не может придумать окончание истории. А что, если бы смог? Невилл не вспомнит об этом на следующее утро. Воспоминания снова сменяются событиями, которые никогда не происходили. У Невилла завтра будет другая жизнь; та, о которой он говорит сегодня с такой уверенностью, будет потеряна. Невилл задается вопросом, нельзя ли передать Рону эти рваные полу-воспоминания, чтобы они могли существовать дольше, чем несколько скоротечных часов. Невилл Лонгботтом всегда был забывчивым. Но Рон, быть может, запомнит. Конец