Констанция

      — Как они могли, — возмущалась Клара, — Это чудовищная несправедливость, ладно, но каким фиговым листком она прикрыта, очень по-мужски! Забота!       Как вы могли, хотелось спросить Констанции, но спрашивать уже было не у кого. Сначала она была слишком маленькая, потом довольно долгое время ей было всё равно, а вот теперь, когда назрело и болело — было уже поздно. Дед, старый лицемерный змей умер, оставив ей в наследство второй уровень доступа и убеждение, что можно изменить что угодно, если быть достаточно наглой и хитрой.       Доктора Констанцию Ройш всё устраивало, пока не появилась Клара с её рыжими кудрями, тёмными юбками в мелких цветах и тонкими цветными сигаретами. И бесконечным возмущением, заставляющим пылать Кларино сердце и грезить о переменах и новой революции.       — Мы совершенно, абсолютно бесправны, — говорила она, запрокидывая голову под поцелуями, подставляя длинную белоснежную шею.       — Не абсолютно, — возражала Констанция из любви к истине, и острые ногти впивались ей в спину. — У нас есть право учиться и работать. Право выбирать самим.       От ногтей по позвоночнику пробегал электрический разряд, заставляя прогнуться, прильнуть, потереться бедрами.       — Ах, манифест Джексон, — ядовито смеялась Клара, — Я, конечно, а-ах, ее уважаю, Ко-о-остя… но почему мы остановились на достигнутом? Почему с такой легкостью отказались от одного из общечеловеческих прав?       — По техническим причинам, — отвечала Констанция, освобождая из-под слоев ткани мягкий белый живот, выпеченное по лучшим образцам совершенство. — Поверь мне, они старались.       И внутри совершенство, новая модель человека, ничего лишнего, никаких ненужных органов, ничего.       Мне нужна настоящая женщина, думала она, лаская языком совершенную ямку пупка, мне необходимо ее вскрыть, посмотреть, что внутри, все эти европейские исследования — полное дерьмо, нужно понять самой…       — Значит, плохо старались! Потому что это не в их интересах! Психологический комфорт, ах, леший… какая глупость!       Плохо старались, с этим Констанция была согласна, но ведь изъян был заложен изначально в самой конструкции печи, ограничение, заданное самим принципом работы. И случайно ли — это тот ещё вопрос, после некоторых документов из дедовского архива, Констанция предпочитала им не задаваться.       Не нравится что-то — переделай, переверни. Переиграй, изменив правила.       — Надо зайти с другой стороны, — она стянула вниз Кларину юбку, отбросила в сторону, развела руками круглые колени в чёрных чулках. — Устранить саму разницу между мужчинами и женщинами.       И погладила эту самую разницу, прильнула губами к влажному шёлку, языком подразнила через ткань.       — Что? Что ты говоришь такое, Костя? — тяжело дыша, Клара приподнялась на локтях. — Подожди… остановись, ах, блядь, Констанция!       Она ухватила Констанцию за острый подбородок, заставляя поднять голову, заглянула в зелёные, совершенно не ройшевские глаза.       — Корень несправедливости не в правах или их отсутствии, — сказала Констанция, и шельмовские глаза эти лукаво сверкнули за жёлтыми очками. — А в том, что мы не выбираем, кем нам родиться, мужчинами или женщинами. До изобретения печей рожать детей было прерогативой одного пола, после — другого, по сути не изменилось ничего, кроме необходимости партнёрства.       Клара слушала, возбуждённо дыша и щёки её горели, и медные локоны горели тоже — в закатных лучах осеннего солнца.       — Нужно изменить биологический материал, а не конструкцию печи. Задать другие параметры. Отменить мужчин и женщин, и оставить лишь человека, нового, идеального, избавленного от предопределения, решающего самостоятельно, кем именно быть в тот или иной момент.       — Если яйцеклетки не годятся для печей, дадим женщинам сперматозоиды? — Клара глубоко вздохнула и потянулась, чтобы снять с неё очки. — Ты гений, любимая, ты знаешь?       — Буду гением, если сумею это сделать, — Констанция улыбнулась в ответ и прижалась щекой к маленькой нежной ладони. — Это не один год работы, и никаких гарантий, и где-то всё-таки придётся добывать экспериментальный материал.       — Плевать, — Клара расхохоталась, растрепала ей причёску и упала на подушки, раскинув руки. — Самая идея — это бомба! Взрыв! Мир, населённый гермафродитами, андрогинами, равными во всех смыслах!       Новая революционная фантазия захватила её целиком, и теперь в этой фантазии было место и для доктора Ройш с её пробирками и невероятным, «эротичным», как выражалась Клара, мозгом.       Констанция слушала её фантазии и стоны, выцеловывая внутреннюю часть нежных бёдер над кружевным краем чулка, и думала, что у неё с дедом гораздо больше общего, чем кажется.