Глядя вослед уходящим

Вальс летит над залитым золотом залом кесарского дворца, разбавленный смехом. Олаф стоит на краю опоясывающего зал балкона и смотрит вниз, на танцующих. Кружатся синие флотские мундиры, светлые платья дам как пена на волнах. Стоящий по другую сторону зала Руперт то и дело косится вниз, но властная хватка герцогини Штарквинд на предплечье не оставляет ему шансов удрать до конца беседы. — Адмирал цур зее, — мягкий, дрогнувший голос, широко распахнутые глаза. Она стоит на последней ступени лестницы и смотрит вверх, на Олафа, и мнет платок. Тонкий темно-русый локон лежит на светлой тонкой шее колечком. Такая красивая и непоправимо чужая. Ничуть не изменилась с того, первого приема, который увидел Олаф Кальдмеер. — Адмирал, вы не пригласите меня на танец?.. — Я не посмею оставить вас без партнёра, — учтиво отвечает Олаф. Он уже спустился до половины лестницы, когда его ловят за рукав. — Олаф, вам туда не нужно, — голос знаком, но звучит непривычно серьёзно. — Вальдес, что вы здесь делаете? — Олаф оборачивается, смотрит в темные глаза. Ротгер только перехватывает его за запястье. — Не ходите, — просит снова. Вальс затихает. Дамы отходят к стенам, замирают, как заснеженные берега, и слышно, как смеются и переговариваются офицеры. Олаф оборачивается, видит, что Вернер пытается подняться к кесарю, но перед ним стоит Руперт и, кажется, кричит, только этого не слышно — голоса затапливают зал словно рокот морских волн. Распахиваются двери, и моряки колонной — линией — тянутся к выходу. Олаф смотрит на лица проходящих мимо. Вон Цвайер, мимо проходя легко сдёргивающий Бермессера с лестницы чуть ли не за шкирку, как котёнка, улыбается Олафу коротко и скупо, но тепло, как зимнее солнце из-за туч. Рядом шагают Отто, что-то запальчиво рассказывающий, и отрешённо смотрящий перед собой Готлиб. Цвайер оборачивается к ним, что-то говорит, словно подгоняя. «Адмиралам не следует болтаться в хвосте колонны», — почти слышит Олаф. Отто хохочет: «А я все ещё не адмирал!» Олаф смотрит на них как заворожённый, спускается на две ступеньки, забыв о чужой ладони на своём запястье. Олафа с силой дёргают обратно, чуть не валят с ног. Крепкие смуглые руки обхватывают поперёк груди, Ротгер утыкается в шею. — Вам нельзя идти с ними. Олаф пытается вывернуться, хмурится. Готлиб медленно оборачивается к нему, проходя мимо, качает головой, в кошачьих зелёных глазах беспокойство и грусть. Отто же снова смеётся, взмахивает рукой: — Не смей выпускать его, Бешеный! Они проходят мимо, скрываются за порогом, Олаф даже не может различить их спины в синем море офицерских мундиров. Офицеры «Ноордкроне» идут гурьбой, улыбаются, тормошат младших. Кто-то машет рукой застывшему и побледневшему Руперту. Того придерживает за плечи Леффер, что-то говорит тихо и уверено. Адольф так же придерживает печального лейтенанта Канмахера, отечески улыбается. Вальдес держит крепко, и словно врос в проклятую лестницу, как прибрежный риф. Адольф встречает взгляд Олафа, лицо его становится серьёзным, рыжие брови почти сходятся над переносицей. — Живи, Олаф, — говорит словно бы тихо, но перекрывая рокот других голосов. Вскидывает голову Зепп, и глаза его вспыхивают тем же юношеским восхищением, что и на мостике «Ноордкроне». — Живите, адмирал! — вторит он. Смеются палубные офицеры, Ойленбах вскидывает руку, словно в ней бокал, а он готовит тост. — Живите! Они повторяют это, прежде чем выйти за двери, и Олаф может только смотреть им вслед. Ротгер обнимает его все крепче, прижимает к себе, и когда уходит последний, дышать почти нечем. Анна фок Шнееталь выступает из ряда девушек, смотрит на закрывающиеся двери и накидывает на голову траурный серый платок. Олаф в последний раз хватает ртом воздух, закрывает глаза. Из горла вырывается хрип. Олаф сжимает в кулаке одеяло, поворачивает голову, обшаривает взглядом знакомую комнату. Хексберг. Опять. Все верно. Ротгер спит, скрючившись на стуле так, что голова и плечи лежат на краю постели. Его рука крепко, словно оковы, сжимает запястье Олафа. Стоит тому пошевелится, как Ротгер тут же вздрагивает, с хриплым стоном разгибается, с наслаждением расправляет спину. Смотрит в глаза Олафу, улыбается широко. — О, вы всё-таки передумали нас покидать! — говорит бодро. — Это несказанно радует. — Что со мной было? — горло скрипит, как несмазанная телега, и Ротгер торопливо тянется за стаканом. Не выпуская руку Олафа. Будто боится, что он не то вправду уйдёт, не то просто исчезнет. — Вас ни с того ни с сего свалила лихорадка, — говорит, осторожно поднося к губам Олафа стакан. — Признался, вы меня напугали. Никогда не видел, чтобы с таким пылом пытались умереть от пошлой простуды. Олаф отводит стакан, улыбается. — И вы все это время меня сторожили? Ротгер кивает. — Я, знаете, очень не хотел, чтобы вы уходили. Адольф смотрит из сна, серьёзно и твердо. «Живи». И не спросишь у ушедших: «Зачем?» И остаётся только… Олаф накрывает ладонь Ротгера своей и чувствует, как расслабляются закаменевшие пальцы. — Я не уйду, — говорит мягко. …остаётся только выполнить их просьбу.