Часть 1
7 марта 2021 г., 12:54
Шан Цинхуа знал, что когда-нибудь его собственные сюжетные ходы сведут его в могилу. Почти за четыре десятка лет, проведённых в книге, он сталкивался с ними бесконечное множество раз. Попадал в вышедшие из-под контроля сюжеты брошенных жёнушек Ло Бинхэ, спасал свои жизнь и невинность от разошедшихся демонов, которые не были его королём, и один раз даже успел обменяться телами с Шэнь Цинцю, в процессе чего едва не умер от ужаса, решив, что лечиться им придётся с помощью секса.
К счастью, и тогда, и в остальные разы всё обошлось. В последний момент он справлялся сам или с благодарностью бросался в ноги своему вовремя появившемуся королю, и постепенно в душе его поселилось чувство безопасности. Чувство ложной, фальшивой, ошибочной безопасности.
Кто же знал, что не стоило когда-то в прошлой жизни по пьяни строчить в черновик, хихикая, как подростком великий и ужасный Мобэй-цзюнь красит волосы из чёрного в белый, чтобы выделиться из толпы черноволосых демонов и сразу показать, кого тут бояться?
Кто же знал, что не стоило и в этой жизни говорить своему королю, что да-да, белые волосы идут ему куда больше, и вообще с ними он весь такой необычный и устрашающий, а ещё красивый, ага, ой, в смысле, восхитительный, ну и вообще пора бы на этом заткнуться.
Кто же знал…
Шан Цинхуа проклинал себя каждый раз, когда его отправляли в продуваемую всеми ветрами ледяную пустыню, не дав в распоряжение даже крохотусенького отряда сильных мускулистых ледяных демонов — и без компании единственного сильного мускулистого ледяного демона, которого Шан Цинхуа хотел рядом с собой видеть. А отправляли его за цветком. Цветком… белоснежных снежных снегов, или как-то так.
Разумеется, он должен был цвести только среди снежной бури. Разумеется, нужно было собирать цветы свежими, чтобы нельзя было запастись ими впрок. Разумеется, у цветка был близнец другого вида, похожий точь-в-точь, но кружащий людям голову своим запахом.
И, разумеется, пьяный Шан Цинхуа долго и с размахом фантазировал, как однажды Мобэй-цзюнь встречает в поисках цветка какого-нибудь неказистого юного бродяжного писателя, который соглашается помочь великому правителю севера в обмен на… Шан Цинхуа уже не помнил — на какое-нибудь желание, наверняка. Это было неважно, потому что фантазии его заканчивались тем, что бродяжный писатель натыкался на па-па-па-цветок, и Мобэй-цзюнь брал его на ближайшей горизонтальной поверхности. Или на вертикальной. Или прямо в воздухе, поддерживая под бёдра, даже не сняв одежд. А потом Шан Цинхуа кончал себе в кулак, кусая губы, сворачивался клубочком и засыпал с мыслью о том, сколько тысяч слов ему нужно выдать на следующий день, чтобы хватило на жизнь, и сюжет быстро вылетал у него из головы.
Пока однажды в коридоре Цинхуа не ощутил какой-то странный запах.
Он не знал этого запаха. Как (тайный) глава (тайной) канцелярии Мобэй-цзюня, а также человек, до двадцати пяти лет каждую свободную минутку изучающий всевозможные яды, которыми могли отравить или его короля, или его самого, он был обязан знать все запахи в собственном замке.
К тому же тянуло им откуда-то со стороны их личных покоев, и пахло… подозрительно вкусно.
Нахмурившись, Шан Цинхуа развернулся и пошёл в сторону спальни.
Потихоньку запах усиливался. Он был явно цветочным, но резковатым, и от него у Шан Цинхуа непроизвольно выделялась слюна, которую приходилось то и дело сглатывать. Заметил он это, когда она капнула на подбородок, и он с ужасом вытер его рукавом. Что случилось? Кто-то покусился на жизнь его короля? Демоны разработали газовое оружие?
С каждым новым сценарием, пролетающим в сознании, соображать становилось всё тяжелее. Внезапно Шан Цинхуа понял, что у него заплетаются ноги, и что идти, не придерживаясь за стену, стало как-то подозрительно сложно.
Голову будто забили ватой. Синее пламя, зловеще освещающее коридоры, расплывалось перед глазами. Тени искажались, вытягивались, переплетались. Шан Цинхуа с трудом втянул ртом воздух, и на языке загорчило и засластило одновременно.
Что-то… точно было не так. Надо было… найти Мобэя. Предупредить. Защитить.
Надо было… что там надо было?..
Пошатываясь, Шан Цинхуа добрёл до дверей, из-за которых пахло особенно сильно. Толкнул их слабой рукой. Он успел заметить своего короля, сидящего на кровати в одних только нижних одеяниях, с угольно-чёрными волосами, водопадом рассыпавшимися по широким плечам; тот обернулся на него, пронзил своими синими, очень синими глазами, и Шан Цинхуа ощутил, как расплывается в глупой улыбке и опасно покачивается.
— Мой король, — сказал он. А потом сделал шаг вперёд — и больше он ничего не помнил.
***
Мобэй-цзюнь вырос среди демонов. С самого детства он варился в их обычаях и подвергался их влиянию. И сам был демоном, что тоже влияло немало — демоном из пустых, холодных земель, таких же ледяных и неприветливых, как и он сам. И всю свою жизнь он считал, что уж его-то ума точно хватит, чтобы понять поведение простодушных и слабых людей, с которыми сталкивала его судьба. После встречи с Цинхуа он начал осознавать, что, кажется, заблуждался. После ссоры с ним — убедился в этом. После воссоединения — стал активно навёрстывать всё, что до этого упустил. Оказалось, что люди… в целом какие-то странные. И он даже не говорил о их внутренней нелогичности — например, что не стоит дарить возлюбленному отрубленную голову ублюдка, который позволил себе хлопнуть его по заднице, как бы сильно этот самый возлюбленный ни возмущался и какие бы ужасные муки ни сулил. Люди были впечатлительными и не всегда адекватно реагировали на обычные подарки, ладно, он понял, лучше было пойти приготовить лапши. Но их обряды ухаживаний… они сбивали с толку. Первое, что Мобэй-цзюнь выяснил — когда человек, особенно если этот человек — его Цинхуа, — говорит «Нет», это действительно значит «Нет», а не «Да, но только если ты меня убедишь, а лучше возьмёшь силой». Вот только правило это действовало не всегда, а подразумевало под собой целый список неявных и неоговорённых исключений. Например, если в голову Цинхуа взбредало поиграть, чтобы «разнообразить их половую жизнь», которую до этой реплики Мобэй и так считал вполне себе разнообразной. Но в большинстве случаев «нет» всё же действительно было отказом. Именно поэтому он понятия не имел, как ему реагировать в текущей ситуации. Под текущей ситуацией он подразумевал Шан Цинхуа, сидящего у него на коленях и трущегося лицом о его волосы. А ведь день начинался обычно. Было самое утро; Мобэй-цзюнь едва успел прополоскать волосы отваром Хрустального Цветка Белоснежных Буранов, который для него добыл Цинхуа, как тот ввалился в покои, словно безумный. Единственное, чему Мобэй был сдержанно рад — что с возрастом перестал требовать от слуг ухаживать за его волосами, осознав, что нервотрёпки от них больше, чем настоящей помощи. Ведь если бы кто-то из них увидел Цинхуа таким, штат демонов снова пришлось бы пополнять. Потому что Шан Цинхуа, пошатываясь и улыбаясь, рухнул прямо к нему на колени и зарылся носом в волосы, с упоением вдыхая. — Мой король, — пробормотал он слегка заплетающимся языком. — От вас так пахнет… Что было странно. Пахнуть от него не должно было ничем — в этом заключалась одна из особенностей Хрустального Цветка Белоснежных Буранов, помимо, разумеется, превращения чёрных волнистых волос в белые и прямые. Впрочем, и светлеть волосы пока не планировали. Горячий нос Цинхуа ткнулся ему в ухо, и Мобэй машинально положил руки ему на пояс, поддерживая, чтобы он не соскользнул с колен. Потом всё же оторвал его от себя и заглянул в лицо. Сглотнул. Шан Цинхуа дышал, приоткрыв рот, и смотрел на него широко распахнутыми, но абсолютно несфокусированными глазами. Зрачки его полностью перекрывали радужку, поблёскивали лихорадочно, резко. В уголке губ блестела слюна, которую Шан Цинхуа даже не замечал. — Мой король, — прошелестел он и подался вперёд всем телом, зарываясь пальцами в волосы Мобэя, а потом снова вжимаясь в них лицом. — У вас новый шампунь? Мне нравится… Мобэй-цзюнь понятия не имел, что такое шампунь, но подозревал, что это как-то связано с цветком, который принёс Шан Цинхуа. В конце концов, они жили в опасном, так и норовящим предать мире, и даже самые светлые умы рано или поздно ошибались… В тот момент светлый ум в лице Шан Цинхуа догадался провести языком по уху Мобэя, и тот содрогнулся, сильнее сжимая руки на его поясе. И вот так, постепенно, они и пришли к той самой ситуации, на которую Мобэй-цзюнь не знал, как правильно реагировать. Ситуации, в которой его муж бессознательно тёрся о него всем телом, ни на секунду не отстраняясь от волос, и жадно глотал слюну, не прекращая сбивчивым шёпотом говорить Мобэю, как вкусно он пахнет. Его руки переместились на грудь Мобэя, не скрытую полами нижних одеяний. Кожа у него была светлая, грубоватая, горячая. Мобэй смотрел на его руки на своей сероватой коже, на пальцы, то сжимающиеся, то распрямляющиеся, и пытался одной лишь силой воли подавить мурашки, бегущие от царапающих кожу ногтей. Лет до двадцати Мобэй даже не знал, что у него могут быть мурашки. — Со мной же… что-то не так, да, мой король? — пробормотал Цинхуа ему на ухо, слепо тыкаясь в него носом. Нос у него тоже был очень горячим. — Мне как-то… нехорошо?.. Да, Мобэй заметил это. Заметил и проверил, но Цинхуа явно не был отравлен, и ци его текла по меридианам пусть беспокойно, но без перебоев и скачков, характерных для искажения. Скорее, он выглядел так, будто был… под чем-то наркотическим. Мобэй попытался вспомнить, не было ли у Хрустального Цветка Белоснежных Буранов каких-нибудь опасных аналогов, но ничего не приходило на ум — скорее всего, потому что Шан Цинхуа в то самое мгновение устроил голову у Мобэя на плече и прижался раскрытыми влажными губами к его шее. — Цветок, — начал было Мобэй. Шан Цинхуа замычал, не отрывая от него губ, и от вибрации кровь в венах запульсировала сильнее. — Цветок, — повторил Цинхуа протяжно. Потом, чуть более недовольно: — Пф, цветок! Чтоб всем им провалиться, этим цветкам, кто вообще это придумал — дурацкий автор, ух, вот я ему пок… ох… Он осёкся, словно осознал, какой бред несёт, и отстранился, чтобы посмотреть на Мобэя расфокусированными глазами. Тот на всякий случай потрогал его лоб. Он был привычно горячим — по-человечески горячим. Но глаза его пьяно сияли, а на губах появилась косая, довольная ухмылка. — Это же был я, — прошептал он бессвязно. — Это же я хотел, чтобы мой король… — его ладони обхватили руки Мобэя, лежащие у него на бёдрах, провели по ним. Переплели пальцы. Переместили себе на живот, потом на грудь. — Чтобы мой король сделал со мной всё, что придёт ему в голову, а я даже сопротивляться не смог. Он смотрел Мобэю прямо в глаза. Голос у него сипел. Вот это — это вот было разрешением по человеческим меркам? Потому что Мобэй-цзюнь не был уверен, что небольшого запаса терпения хватит надолго. Особенно когда Цинхуа неожиданно тонко хихикнул и рухнул на него, зарываясь лицом в волосы. — Я ожидал чего-то другого, — честно признался он прямо ему на ухо, опаляя его своим дыханием. — Думал… соблазню моего короля… а тут, хе, хе-хе-хе, а сейчас хочу просто… — Его руки обвились вокруг шеи Мобэя, и он прижался к нему так близко, что Мобэю просто пришлось убрать ладони от его груди и обнять за спину, ещё крепче вжимая в своё тело. Шан Цинхуа довольно замычал. — Так вас люблю, мой король, — пробормотал он, потираясь носом о его висок. — Так люблю ваши волосы… так вкусно пахнут… хочу просидеть у вас на коленях весь день… Он разразился хихиканьем снова, будто сказал что-то невероятно весёлое. Единственное, о чём мог думать Мобэй — о собственном полувставшем члене, о который тёрся Цинхуа, хотя сам этого, кажется, не замечал. Самого Цинхуа занимали исключительно его волосы. Мобэй признавал: ему нравилось, когда Шан Цинхуа находил в своём загруженном расписании время расчесать или заплести ему волосы. Это успокаивало. Обычно. Но не сейчас — потому что сейчас Цинхуа будто хотел влезть в них и навсегда поселиться, настолько настойчиво он тёрся о них лицом. — Такие мягкие, — бормотал он сам себе, — такие красивые, мой король такой красивый, такой горячий, то есть холодный, то есть отличный, самый лучший, как я мог перед ним устоять, мне никогда не везло так в жизни, как повезло с ним… По телу пробежало тепло. — Шан Цинхуа, — сказал Мобэй-цзюнь чуть мягче, чем намеревался — и продолжил бы в том же духе, если бы секунду спустя Шан Цинхуа не прижался к его шее за ухом влажным языком и не провёл бы вверх. Шумно сглотнул слюну и не отстранился, продолжая вылизывать кожу быстрыми, короткими движениями, шумно дыша и вжимаясь всё сильнее и сильнее. — Я бы всё вам позволил и без дурацкого цветка, — продолжал бормотать он. — Всё, что вы захотите — этот слуга готов исполнить. Шпионить для вас, лгать ради вас, греть вашу постель… Ха-ха, а я ведь даже мечтал, как вы однажды просто прижмёте меня к стенке и воспользуетесь мной, а я потом буду вспоминать об этом по ночам и надеяться, что вы захотите меня снова… Его пальцы зарылись в волосы Мобэя на затылке, крепко их сжимая, а рот снова спустился к шее, влажный и горячий. — Но вы ведь и так меня хотите, да, мой король? — прошептал он. Мобэй чувствовал, как его губы едва ощутимо касаются пульсирующей на шее вены. — Хах, нет, мой муж. Мой муж. Его зубы сомкнулись на шее, совсем небольно, и тут же вновь сменились на язык. Шан Цинхуа глубоко вздохнул и слабо застонал. — Я говорил, что мне не хорошо, да? — пробормотал он. — Забудьте, мне так хорошо, хе-хе... Я же под кайфом, да? Дурацкий цветок… Хех, вот бы мои одногруппники удивились, если бы узнали — ох. А Огурец! Надо рассказать! Можно мне ему рассказать? Шан Цинхуа, восторженно сверкая глазами, отстранился и посмотрел на Мобэя, а тот даже не успел сообщить, что он несёт какую-то чушь, потому что неожиданно пальцы Шан Цинхуа легли на его губы, и он склонился к нему и выдохнул: — А знаете, что было бы охуенно? Заняться так сексом. Вот бы точно никто не ожидал, а? Он снова хихикнул, а Мобэй издал какой-то позорный горловой звук. Ну теперь-то это точно разрешение, да? Он медленно переместил ладонь со спины Цинхуа ниже, на его задницу, и крепко сжал пальцы, отчего тот восторженно взвизгнул. — Ох, мой король, вы просто представьте! — прощебетал он, слизывая слюну с губ и подаваясь бёдрами навстречу его ладони. — Вам бы даже раздевать меня не пришлось, вы бы могли просто задрать мою одежду… порвать штаны и насадить на себя… или нет, нет — вы бы сначала меня подготовили, да? Своими большими, длинными пальцами… Я так люблю, когда вы прижимаете меня к постели и заставляете кончить только от них, и я иногда… — Он прервался, медленно прокатывая нижнюю губу между зубов, а потом склонился ниже и выдохнул Мобэю в губы, словно делился сокровенной, постыдной тайной: — Иногда я так хочу, чтобы вы всю ночь дразнили меня только ими, а потом заткнули бы мне рот рукой и оттрахали так грубо, чтобы я рыдал. Только тш-ш. Не говорите никому, ладно? Вместо ответа Мобэй-цзюнь подался вперёд и жадно его поцеловал. Шан Цинхуа высоко вскрикнул — и тут же растаял, притираясь поближе, цепляясь пальцами за его волосы, за спину, за плечи, не столько целуя в ответ, сколько держа рот открытым и хрипло дыша Мобэю в рот. Поцелуй не был нежным — он вышел грубым, влажным, грязным, и Мобэй вскинул бёдра, потираясь членом о Цинхуа. Ощутив это, тот неожиданно громко застонал и оторвался от него. — О-ох! — протянул он, будто что-то вспомнил. — Но мне же нельзя, да? Мобэй подумал о том, как болезненно пульсирует член в штанах. — Чего тебе нельзя? — низко спросил он, обхватывая Цинхуа за бёдра обеими руками и двигая его на себе. По его хрупкому телу пробежала сладкая дрожь, и он вскинул ладонь к губам, касаясь их самыми кончиками пальцев. Его глаза заволокла пелена. На щеках алел румянец, медленно сползающий на шею, к вороту его одежд. Зацелованные губы блестели. — Заниматься сексом, — проныл Цинхуа. — Я же не могу… это. Ну. Дать согласие. Мой король, вы что, хотите меня изнасиловать? Он спросил это с таким восторгом, что Мобэй едва не разжал рук, сжимающих бёдра Цинхуа. Потом перевёл взгляд вниз, на топорщащуюся ткань, скрывающую твёрдый член Цинхуа — Мобэй очень, очень отчётливо ощутил, насколько ему нравится, что они делают, когда Цинхуа о него тёрся. — В смысле, — произнёс он сухо, и Шан Цинхуа ахнул. — Хотите! Мой король! — он закинул руки ему на шею в свободном объятии, а на губах его расцвела улыбка. — Хотите, чтобы я вырывался? Не мог себя контролировать? Чтобы я кричал ваше имя? Вы ужасный, мой король, вы такой ужасный… Вы бы могли связать меня — или заковать в лёд — или это опасно? Но вы просто представьте: вы сковали мне руки, раздвинули мне ноги, и я просто лежу и не могу даже пошевелиться, а потом вы укладываете руку мне на шею и… Не выдержав, Мобэй захлопнул рот Шан Цинхуа ладонью. А мгновение спустя осознал, что это была ошибка, потому что зрачки Цинхуа расширились ещё сильнее, и он ощутимо сглотнул. А потом прошёлся кончиком языка по ладони Мобэя и застонал. Глаза его закатились. И до Мобэй-цзюня дошло, что отвар цветка не просто так попал на его волосы. Он ведь их мыл. Собственными руками. Он не успел убрать руку от лица Цинхуа: тот обхватил её обеими ладонями, потёрся лицом, а потом языком, губами, зубами дошёл до запястья и двинулся ниже, в сторону локтя, вылизывая и выцеловывая каждый миллиметр. Его дыхание сбивалось. Волосы, собранные в и так неряшливый пучок, совсем растрепались и падали на виски тонкими прядками. Худые плечи под тканью одежды часто-часто вздымались. И, что хуже всего — шёпот его не останавливался. — Нельзя трахать людей под кайфом, — пробормотал он, щекоча дыханием руку, — но мой король — демон, какое ему дело, что людям можно и нельзя. Мой король мог бы сделать со мной всё самое ужасное… Он мог бы схватить меня за волосы и выебать в горло, и я бы не стал сопротивляться — разве я смог бы? Не посмел бы даже, нет, этот слуга не посмел бы… — Шан Цинхуа, — попробовал угрожающе сказать Мобэй. Получилось жалко. Цинхуа поднял на него пьяный взгляд. — Вы могли бы заставить меня держать его в глотке, пока я не отключусь, а потом просто использовать меня. Каждый раз, когда захотите разрядки — просто… — Он положил ладонь Мобэя себе на горло и посмотрел на него из-под ресниц. А потом — нажал на его пальцы, вынуждая чуточку сжать руку. Зарычав, Мобэй схватил Цинхуа за шкирку и сбросил с колен на кровать, а сам навалился сверху, перехватил его запястье, а возглас, сорвавшийся с губ, заткнул поцелуем — и Шан Цинхуа закинул ему на пояс ногу, прогибаясь в спине. Но свободная его рука обрушилась на спину Мобэя серией быстрых ударов. — Мой король! — выдохнул Шан Цинхуа, когда Мобэй недовольно оторвался от его губ. — Нельзя, нельзя, плохо, фу, я же ничего не соображаю! Вам что, нравится, когда я ничего не соображаю? Ох, ох — а представьте, если бы вы специально меня опоили? Потом принесли бы меня сюда и взяли бы, вот — вот такого беспомощного, может, даже без сознания, и не обращали бы внимания, когда я бы молил о пощаде, потому что у моего короля такой большой член, но он бы всё равно вбивался в меня так быстро, и грубо, и сильно, и… — Полуопущенные ресницы Шан Цинхуа затрепетали, и он запрокинул голову. Язык его заплетался, слова путались, сливались, дыхание больше напоминало стон. — Он бы кончил в меня и ушёл, а я бы даже не смог подняться с кровати. Одежда Шан Цинхуа сползала с его худого плеча, оголяя светлую кожу в почти незаметных веснушках. На губах его вновь блестела слюна, но Мобэю казалось, что это он сейчас захлебнётся. Он не помнил, когда в последний раз он так сильно хотел. Но ладони Цинхуа упёрлись ему в грудь. — Нет, — простонал он нетвёрдым голосом, поворачивая голову и утыкаясь щекой в волосы Мобэя, волнистой занавесью спадающие на одеяло. — Хех, хе-хех, какой я крутой, а… Все всегда говорили, что я развлекаться не умею, и что вообще я неудачник, а теперь— ха! У меня есть вот… — он махнул ладонью в сторону головы Мобэя, — цветок этот, и спальня, и замок, и вообще! Я — принц-консорт! Я! Мой король, вы представляете, я — принц-консорт! Он рассмеялся, звонко и легко, а Мобэй просто смотрел на его открытую шею и хотел её поцеловать. Словно читая его мысли, Шан Цинхуа провёл по горлу кончиками пальцев, вырисовывая рассеянные узоры. — А мы это праздновали? — пробормотал он. — Нашу свадьбу? Сколько лет мы уже в браке, мой король, я как-то… не уверен. Такое ощущение, что вы всю жизнь были моим мужем. Ох! А хотите, отпразднуем прямо сейчас? — Да, — почти что прорычал Мобэй в то же мгновение, что Шан Цинхуа спохватился. — В смысле, потом! Не сейчас! Нельзя, мой король, — прошептал он ласково, теперь касаясь пальцами лица Мобэя. Он смотрел на него… зачарованно. — Я такой… обдолбанный, — почему-то это рассмешило его, и он снова захихикал, прикрывая алые губы запястьем. — Но когда… когда это пройдёт. Я. Я хочу, чтобы мой король поставил меня на колени. Нет, нет — чтобы он повалил меня на пол. И взял бы прямо там, по-собачьи, а я бы вырывался и плакал, но он бы держал меня за волосы — или вжимал головой в пол — или всем телом вжимал бы. А я бы всё равно дёргался, и он ударил бы меня по заднице и приказал терпеть, и я бы терпел, потому что он мой король, а я лишь верный слуга, и я так люблю своего короля… Пальцы Шан Цинхуа снова вплелись в волосы Мобэй-цзюня, заставляя опустить голову ниже. Теперь горячее, частое дыхание обжигало всё лицо, и Цинхуа смотрел так открыто, так неосознанно, весь раскрасневшийся, растрёпанный, зацелованный и возбуждённый — что Мобэй-цзюнь, повелитель севера, второй по силе демон во всём мире... сломался. Он подскочил, как ошпаренный, попутно отрывая от себя руки и ноги Шан Цинхуа, который в последнюю секунду попытался повиснуть на нём всеми конечностями. — «Нет» значит «нет», — пробормотал Мобэй сам себе, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. — Нужно чтить человеческие традиции. Шан Цинхуа… Он перевёл на него взгляд. Шан Цинхуа полулежал на кровати, приподнимаясь на локтях, и непонимающим пьяным взглядом смотрел на него. Пучок косо сидел на его затылке, хотя почти все волосы выбились из него и теперь падали на оголившиеся плечи. На одном из них цвёл бордовый синяк — и Мобэй вспомнил, как лично оставил его прошлой ночью, и как Шан Цинхуа извивался под ним от удовольствия, расцарапывая ему спину. — Вы куда, мой король? — спросил он, чуть расставляя ноги. Сбитые одеяния топорщились в паху, и Шан Цинхуа отстранённо провел по груди ладонью вниз, погладил себя пальцами через одежду. А потом глаза его сверкнули. — О! Или вы хотите, чтобы я к вам полз? Я могу — ох, мой король, вы действительно извращенец, хотите поставить своего слугу на колени… И когда он завозился, пытаясь сползти с постели ногами вперёд, Мобэй понял, что всё. Его окончательно победили. — Лежи где лежишь! — рявкнул он и, схватив первый попавшийся плащ, выскочил из собственных покоев, как ошпаренный, а потом прижался лбом к ледяной стене коридора, и по ней моментально побежали морозные узоры. За его спиной Шан Цинхуа обиженно заголосил, что-то загрохотало, а потом он начал ругаться. Видимо, всё же рухнул с кровати. В данный момент Мобэя это не волновало. Он опустил взгляд на собственный член, стоящий колом и ноющий так, что хотелось вернуться к Цинхуа, заткнуть ему чем-нибудь рот, действительно поставить на колени — и будь что будет. А потом Шан Цинхуа за дверью протяжно застонал, и Мобэй сделал то, чего не делал с подросткового возраста — постыдно сбежал, чтобы где-нибудь спрятаться и тайком подрочить на своего невыносимого, невозможного, незатыкаемого — и безумно желанного — человеческого прислужника.***
Шан Цинхуа не знал, как просыпаются люди после прихода. Он очень надеялся, что примерно так же, как он — потому что, серьезно, он не заслуживал страдать один. Голова раскалывалась так, будто он неделю беспробудно бухал в компании Огурца, а всё тело ломило, и он с трудом смог разлепить глаза. Тут же сощурился, потому что даже приглушённый свет комнаты ударил в них со всей силы. — Бля… Рядом кто-то зашевелился. С большим трудом повернув пульсирующую голову, Шан Цинхуа разглядел пятно черных волос и чёрных одежд, а затем ледяная ладонь легла ему на лоб, и он застонал от удовольствия. — Мой король… — Шан Цинхуа, — прохладным тоном отозвался тот. — Пришёл в себя? Шан Цинхуа издал протестующий неразборчивый звук. — Кажется? — сказал он — и неожиданно ощутил, как прогнулась под чужим весом кровать. — Спи, — приказал ему Мобэй-цзюнь, дыша прямо в лицо. Голос его не предвещал ничего хорошего. — Набирайся сил. Скоро они тебе очень понадобятся. Тело отозвалось дрожью. Может, Шан Цинхуа и не знал, что творил последние несколько часов своей жизни — может, не знал, что конкретно говорил Мобэй-цзюню. В одном он был уверен точно: в своей будущей мучительной, но очень приятной смерти виноват будет лишь он один. С другой стороны: а разве это так плохо?..
