Виселица

      Боль. Только всепоглощающая, уничтожающая боль вокруг. Но причиняют ее не столько удары, сыплющиеся на него словно град, сколько чувства, бушующие в душе. Снова позор, снова унижения, снова все это дерьмо... Его народ вновь стоит на коленях, а вокруг — нищета и разруха. Свои чувства, чувства народа, боль сотен и тысяч людей, потерявших надежду, все смешалось в единый клубок. Целых ребер почти не осталось, глаза застилает кровавая пелена. Скорее бы уже... Хорошо, что он умрет вот так, сразу после поражения. Не будет ни допросов, ни унижений, его не сломают и не смешают с грязью, ничего не смогут сделать, ведь он будет мертв. Плевать, что и сейчас его смерть будет позорной. Народный гнев и самосуд тоже бывают полезны. Иногда... Кто-то, он не увидел лица из-за кровавого тумана, особенно сильно влепил ему пощечину и на некоторое время он потерял сознание. Но ненадолго. Когда его заставили идти, он очнулся и послушно побрел, еле переставляя ноги, к месту своей погибели. Заслужил... Он заслужил это все. Правы его палачи, он достоин всего этого. Кровь течет изо рта, в голове неприятный звон, все тело адски болит. Ноги подогнулись, и он упал. Ему тут же ответили несколько оплеух и потащили дальше, уже за руки. Высокие берцы оставляют на земле две маленькие дорожки, словно колеи от колес миниатюрной машины. А вот и дерево. Так скоро? Ну и пусть... Петля сдавливает шею, больно трёт нежную кожу. Его заставили подняться на слабые после избиения ноги и поставили на полено. Кто-то ударил его в живот и в этот миг опора ушла из под ног. Это выбили полено из под него. Воздух... Как же разрываются лёгкие, как же больно внутри. Он судорожно пытается вздохнуть, но петля плотно сомкнулась на шее. Вот и все... Вот и конец. Последний раз он открыл глаза и посмотрел на охваченный огненным закатом Берлин, сердце болезненно сжалось, на глаза навернулись слезы. До чего он довел родной город... Ноги диктатора в последний раз дернулись и застыли. Великий фюрер Нацистской Германии Третий Рейх, устроивший великую резню, мнивший себя палачом наций, умер, повешенный разъяренными красноармейцами.

***

По городу шел высокий широкоплечий человек в военной шинели. Он шел размашисто, быстро, словно куда-то спешил. Но на лице его сохранялось абсолютное спокойствие. Один-единственный глаз его ничего не выражал, другой, скрытый под повязкой с изображением серпа и молота был незрячий. Это был, конечно, Союз Советских Социалистических Республик, гордо шагающий по поверженной столице врага. С момента взятия Берлина прошло уже три месяца, а он все торчал тут, разгребая навалившиеся дела. Жители Берлина уже успели привыкнуть к его одинокой фигуре, почти каждый вечер появляющейся на окраинных улицах. Вот он, как обычно, забрался на высокий холм и, устроившись под раскидистым дубом, закурил. Ветви старого дерева мерно шелестели листьями, трепетавшими от дуновение слабого ветерка. На одной из нижних веток можно было разглядеть обрывок веревки, выглядевший, словно завязанная узлом змея с отрезанной головой. — Ты сегодня долго, — раздался хриплый голос. — Дела, — отозвался Союз и выпустил в небо серию дымных колец. — Понимаю, — рядом завозились и плеча Советов коснулось чье-то холодное плечо. Русский не двинулся с места. Боковым зрением он видел фигуру в черной форме СС, устроившуюся рядом, но повернуться ещё никогда не решался, боялся, что призрак сразу исчезнет. — Я все хотел спросить: что ты чувствовал, когда задыхался? Призрак издал звук, похожий не то на смешок, не то на тяжёлый вздох. — Мне казалось, что лёгкие вот-вот взорвуться, все внутри горело огнем и как никогда хотелось жить. СССР поежился, но смолчал. — Я понимал, что все это заслуженно, но в самый последний момент, когда сознание уже почти отключилось, в голове вдруг промелькнула мысль: как же это все несправедливо... А потом я умер. — Да? Раньше ты не говорил об этом. — Ты не спрашивал. Я и не говорил. Как там Германия? — перескочил на другую тему нацист. — Лучше. Он начинает постепенно отходить. После твоей смерти он сам не свой ходил. — Рад это слышать. — Как же тут все таки красиво... — протянул Союз и глубоко затянулся. — Поверь, не разбомбленный, Берлин был ещё лучше, — теперь голос Рейха был поистине печальным. — Что хочешь узнать сегодня? — Мои солдаты нашли секретную лабораторию рядом с Баден-Баденом, но все документы зашифрованы. — И тебе нужен шифр? — теперь откровенно усмехнувшись, спросил немец. — Ты чего? — спросил коммунист. — Да так... Просто вспомнил, что перед смертью я радовался, что тебе не удалось заполучить меня живым, что меня не смогут сломать... А теперь вот... Сам тебе все рассказываю... — С чего это? — Да вот... Умер и все стало как-то всё равно. Воцарилось неловкое молчание. Союз курил и молчал, Рейх погрузился в свои мысли. — А помнишь, как мы в детстве по похожему дереву лазили? — вдруг спросил коммунист. — Конечно помню. Они говорили и говорили, забыв о разделявшей их вражде, говорили, пока луна не взошла на небо. И старое дерево-висилеца было единственным молчаливым свидетелем их разговора.