пелена

Красные ботинки стояли в прихожей, заляпанные грязью. Почему-то они попадались на глаза, куда бы Кацки ни шёл: на входе в гостиную, по пути на кухню и из комнаты в комнату. Раздражающее, зудящее пятно, вгрызающееся в сетчатку при каждом удобном случае, клеймом прожигающее сознание. Он помнил, как орал на Деку, когда тот ввалился в них домой, оставляя за собой мелкие лужицы, заливая пол дождевой водой, капающей с волос и одежды. Его ветровка до сих пор висела в ванной, давно высохшая. Кацки подозревал, что она провисит там ещё долго. Он сидел на диване, собранный и готовый выходить. Его уже ждали — он знал, он видел пришедшее на телефон сообщение, так и оставшееся непрочитанным, но никак не мог отвести от ботинок взгляда. Лишь изредка моргал, когда начинало плыть зрение. Ему не нужно было переводить взгляд, чтобы видеть. Залитую солнечным светом кухню, например, отделённую от гостиной барной стойкой. Там, с краю, стояла мисочка с лимонными леденцами — леденцами, которые Кацки покупал исключительно для себя и которые съедал почему-то в основном Деку. — Да ладно тебе, Каччан, — смеялся он, быстро разворачивая конфеты одну за другой и заталкивая их себе в рот, только чтобы кинуться бежать, когда Кацки с рыком слетал с дивана. — Они наши общие! Они не были общими, но Кацки любил таскать Деку за его веснушчатые хомячьи щёки, пока тот не начинал давиться слюной, хохоча и пытаясь вывернуться. Один раз он не рассчитал силы и впечатался лицом в холодильник — и Кацки с лёгкостью мог вспомнить вмятинку, оставшуюся на белой дверце прямо посередине. Деку стыдливо прикрывал её стикерами с заметками, на которых любил писать всякую чушь. Он оставлял их везде перед тем, как уйти на работу — не только на холодильнике, но и на раковине, на столе, на изголовье кровати, на тумбочке и иногда на стиральной машине. Временами Кацки казалось, что Деку делает это специально, чтобы он потом ходил и собирал их, вытаскивая из самых неподходящих углов квартиры, и бесился. А беситься было от чего. Хоть бы раз за всю жизнь Деку написал на них что-нибудь полезное — например, что у них уже неделю как прокисло молоко и пора бы купить новое. Но нет. Все записки от него были такими же бесполезными, каким был он сам. «У нас на окне сегодня сидела огромная птица, я её сфоткал, не забудь посмотреть!»; «Давай посмотрим новый мультик про Всемогущего!!!»; «Кажется, я сломал сушилку :(»; «Я забрал карточки из хлопьев, вернусь с фигуркой!!!», а иногда — просто десяток стикеров, на каждом из которых красовалось крупное «Каччан ♡». Целая пачка таких лежала в прикроватной тумбочке Кацки, запрятанная среди книг и журналов. Хотя сейчас, наверное, их можно было достать. Глаза опять защипало, и Кацки моргнул. Сначала один раз, потом, когда это не помогло, ещё несколько. Деку, несмотря на полное отсутствие такта, редко залезал в его вещи. Кацки пользовался этим — даже когда стоило бы проявить осторожность. Что-то, тихо звякнув, стукнулось об пол, и только это заставило Кацки перевести взгляд. Сначала на свою ладонь — раскрытую и пустую, — а потом — на паркет, где прыгало простое серебряное кольцо. В последний раз отскочив, оно замерло на светлом дереве с тихим, жалким звуком. А может, это не звук был жалким, а Кацки. Он даже не помнил, как забрал его, как принёс в гостиную, как перекатывал его, давно согревшееся от тепла его кожи, между пальцами. Жалкий, никчёмный, слащавый символ, который Кацки очень долго не понимал, а потом просто... понял. Наверное, стоило встать и поднять его. Вернуть на место. Или выбросить, в конце-то концов. Кацки не шевельнулся, тяжело глядя на серебряный ободок. Ему многое нужно было сделать. Помыть грязные кружки, которые Деку оставил в раковине. Убрать его толстовку, валяющуюся на подоконнике, где он бросил её перед работой несколько дней назад. Вытащить из стиральной машинки его вещи. Полить единственный выживший у них на балконе цветок, о котором заботился только Деку. Его листья уже опустились, яркая зелень потухла, болезненная, чуть пожелтевшая. ...Вот уж чего Кацки не ожидал, так это того, что когда-нибудь начнёт сравнивать себя с дурацким цветком. Но всё бывает в первый раз. Пелена, накрывшая его, никак не желала рассеиваться. Последние дни прошли, как в тумане — он не помнил, что ел, что делал и с кем говорил. Единственное, что врезалось в память, — красное пятно дурацких кроссовок в прихожей. Он не чувствовал себя так, даже когда не спал несколько дней подряд. Но теперь-то никто не мешал ему высыпаться — никто не будил его в три часа ночи, потому что захотел поесть кацудона в забегаловке на другой стороне города. Никто не заваливался в кровать, уставший после работы, и не забирался ледяными ладонями под футболку Кацки, чтобы погреться. Никто не утыкался носом ему в волосы, чтобы тихо и счастливо забубнить что-то слишком уж сладкое, что Кацки категорически отказывался слушать. ...Как же он об этом жалел. Во входную дверь постучали. Он не ждал этого стука — но даже не дёрнулся, только запоздало повернул голову. Где-то внутри, в животе, расплылось тянущее, тяжёлое чувство. Он сглотнул вязкую слюну и встал с дивана. Перешагнул одинокое кольцо на полу, крепко сжимая в руках телефон, мелко вибрирующий от новых сообщений. Открыл дверь — и встретился взглядом с усталыми голубыми глазами, на которые падали тонкие соломенные пряди волос. Всемогущий не улыбался. Чёрный костюм свисал с его острых плеч, фиолетовые круги залегли под глазами, морщины выделялись на посеревшей коже. За последние дни он будто постарел на десять лет — и Кацки чувствовал себя так же. — Ты не отвечал на сообщения, — сказал Всемогущий негромко. Он смотрел не на Кацки, а вбок и вниз, и Кацки знал, что он там видит. Ответить ему не получилось — грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Всемогущий положил руку ему на плечо. — Я понимаю, — сказал он. — Но мы справимся. Пойдём, юный Бакуго. Когда-то он бы поспорил, что давно уже не юн, что ему не нужно, чтобы его понимали и что никакая поддержка ему тоже больше не нужна — но сейчас, натягивая чёрный пиджак на такого же цвета рубашку, ничего не хотелось так сильно, как просто упереться лбом в грудь Всемогущему, ощутить на спине его костлявые руки и сдаться. Но Кацки просто взял с полки связку ключей, звякнувших дурацким брелком, который ему подарил Деку, — и шагнул из квартиры, закрывая за собой дверь. И лишь в последний момент, перед тем, как она захлопнулась у него за спиной, он обернулся, чтобы увидеть внезапно поплывшее перед глазами пятно. Пятно красных, дурацких, грязных ботинок, которые больше никто никогда не наденет.