Первая весна

Первая зима после того, как Лорд Волдеморт приказал долго жить, была тяжелой, как замковый камень мэнора. — Больше огня! — кричал Люциус домовикам то и дело, удерживаясь от привычного наказания за промедление, — новая власть запретила подобные меры поощрения к работе. Конечно, домовики не донесли бы, но Люциус не хотел рисковать. Ему казалось, что он все еще висит на краю пропасти. Из пропасти тянуло холодом. Там гнездилась зима: растила ледяных деток, они щелкали отросшими зубами и метельно завывали. И облизывались длинными, жгучими снежными языками. Ночами Люциусу снилось, что он сорвался и падает на эти языки, как в колыбель, выстланную полынью и чертополохом. Острый тонкий шип впивался в позвоночник, и горечь жгла язык до слез. — Мне плевать, — говорил он, сжимая трость, как горло зимы, когда Нарцисса предлагала обратиться к колдомедикам. — Не смей мне указывать. Нарцисса вскидывала голову и поджимала губы. И не уходила. Люциус знал, что она не уйдет, потому и не сдерживал себя. Зима вылизывала замок снаружи, пятная стены прозрачной твердой слюной. К февралю завыли вьюги, словно голодные волки, и небо закрылось, навсегда отгородившись от неприглядного, серого, унылого мира. Люциус очень понимал его. Восходов не было, как и закатов, — сплошные сумерки. Ночами ветер гонял темноту из края в край, штриховал стекла белыми криптографическими стрелками. Люциус пытался найти в них смысл, будто это могло решить все проблемы, и подолгу простаивал у окон, глядя на них и сквозь них — в белую мглу. Глазу не за что было ухватиться, верх не отличался от низа, и понять, не перевернулся ли мир вверх ногами, не представлялось возможным. Люциус не возражал бы против переворота. Ему осточертела выматывающая стабильность агонии. Ему уже все осточертело. Он смотрел в окно, ожидая знака, что все изменилось. Вместо этого в вой метели вплелся другой — привычный, из неперевернутого мира. Не торопясь, Люциус спустился вниз в большой холл, отворил дверь. Ветер ворвался, будто долго прождавший за порогом беспокойный гость, и унесся куда-то вглубь, к еде и теплу. Люциус вышел за дверь, не ощущая холода, огляделся и аппарировал вглубь парка, к началу липовой аллеи. Снег лежал здесь плотным слоем, почти по колено, и казалось, что лета никогда не было. — Это я, — сказал Грейбэк, появляясь из-за толстого корявого ствола. — Вижу, — сказал Люциус. Грейбэк был серым — под стать имени, и складки век стали еще тяжелее. — Давай руку. Ладонь Грейбэка была холодной, как снег, но крепкой. Люциус аппарировал его в холл. — Мне бы подлечиться, — сказал Грейбэк ровным тоном. — Если, конечно, ты не боишься дать приют и помощь беглому пособнику Сам-знаешь-кого. Люциус пожал плечами. — Оставайся, конечно, — сказал он. Внутри бушевала метель и лежал снег. Как и снаружи. Ночью ему снилось, будто, срывая жилы, он выбрался из скользкой пропасти и растянулся на ее краю, отдыхая. Март был серым, как старая простыня. Люциус почти не выходил, не подходил к окнам, дни напролет размеренно листая книги в библиотеке. — Ты даже не делаешь вид, что читаешь, — бросала с досадой Нарцисса. — Мне плевать. — Люциус смотрел на нее пустыми серыми глазами, и Нарцисса узнавала в них декабрь. — Не смей мне указывать. По вечерам они с Грейбэком сидели у камина и говорили о вещах, не стоящих внимания: о погоде, кухне и политическом будущем Англии. От пляшущего огня Грейбэк обретал краски, напитывался призрачной реальностью, будто не был частью этой бесконечной зимы, а действительно существовал вне ее, в настоящем мире Люциуса. Март крепчал. — Спасибо, — сказал Грейбэк однажды, заглянув в библиотеку вне расписания. Оказалось, что и без пламени камина он уже не такой серый. — Мне пора. Ветер поднял в голове Люциуса кучу вопросов, словно стаю снежинок: куда, к кому, увидятся ли они еще. Он попытался выбрать главный, но оказалось, что все они одинаковы, и ни один ответ не важен без сотни других. — Пожалуйста, — ответил он. — Тебя проводить? Грейбэк покачал обросшей за месяц головой. — Не стоит. — Хорошо, — согласился Люциус. Чернота липла к стеклам. Мир был бессмысленен, как прихлопнутая бабочка, и, пожалуй, выходить из комнаты тоже не имело смысла. В коробочке спальни потрескивал камин, и даже темнота была уютной, мягкой, как вата, не кололась. Плотные шторы казались частью стен. Часы Люциус остановил перед тем, как распорядился не принимать гостей и не приносить корреспонденцию. — Я не позволю тебе… — начала было Нарцисса, услышав о нововведениях. — Зааважу, — зло бросил Люциус. — Дайте мне пожить спокойно. — Жизнь — это кое-что другое, — не удержалась Нарцисса. — Плевать, — ответил Люциус, захлопывая дверь. — Не смей мне указывать. Они пришли утром, принеся с собой странные запахи. — Вон, — сказал Люциус, не поднимая головы. — Перестань. — Нарцисса напряглась, как охотничья собака, подобравшаяся слишком близко к хищнику. — Сегодня твой день рождения, и ты проведешь его с нами. Драко смотрел из-за ее плеча. Люциус отметил, что сын стал немного выше матери, а у Нарциссы на лице залегли жесткие складки — словно перевернутая «Л». Наверняка произошло и что-нибудь еще. Мир не остановился. Оставалось забыть о нем — или догонять. — Дайте мне время одеться, — сказал Люциус, подбирая самые простые слова —безвкусные и легкие. Камин чуть тлел — оказалось, что комнату уже не нужно обогревать. Люциус отдернул шторы. Поток сияния обрушился с неба, оглушая и ослепляя. Апрель захлебывался светом, запивая им последние клочки снега у северных стен. — Мне нужна свежая мантия, — крикнул Люциус, не оборачиваясь. На трибунах было солнечно, свежо и ветрено. Тонкие пряди то и дело липли к лицу, Люциус раздраженно отводил их и ждал, пока ветер разыграется снова. Раздражение было ярким, приятным, как пряная пища после болезни. — Отличная игра, правда? — спросил сияющий, как солнце, сын. — Просто превосходная, — щурясь, согласился Люциус. В соседнем с их ложей секторе назойливо блестела чья-то серьга. — Старший Уизли, — негромко подсказал Драко. — Вижу, — кивнул Люциус. Его взгляд охватил Уильяма всего, разом: причудливая серьга, причудливые шрамы, длинные ноги, длинные волосы. И взгляд — такой знакомый взгляд зверя под тонкой оболочкой цивилизации. — Я давно не был в Гринготтсе, — решил Люциус. — Пойду, пожалуй, поинтересуюсь финансовой политикой текущего момента, разузнаю о прогнозах и перспективах. Он поднялся со скамьи, и ветер заплескался в волосах и рукавах мантии. Новая весна вступила в свои права.