Энди сломает всё

_____________________________________ В комнате раздаётся грохот — что-то перевернулось. — Мама… — хрипит отчаянный ломкий голос. Женщина просыпается и вскакивает с кровати так резко, что одеяло безвольно сползает на пол. Она осматривается. Кажется, будто она находится в страшном сне, но… увы, это реальность. Дора стоит посреди комнаты — два шага от камина, пылающего зелёным. Стоит, трясётся, прижимая к груди Тедди, и пытается выдавить ещё хоть слово. На её губах кровь. Энди смотрит на дочь расширенными глазами. Поздний вечер — она недавно легла спать. Комната всё еще хранит тепло ушедшего дня — апрель выдался необычайно тёплым. Сильный ветер за окном срывает с деревьев цвет. А её дочь кашляет кровью, протягивая ей внука, и пытается что-то сказать. Энди, не глядя, выбрасывает руку в сторону чемоданчика — он собран, как на выезд, ведь целителям иногда приходится срочно аппарировать. Чемоданчик открывается — не так, как обычно, распахиваясь и услужливо предоставляя выбор из нескольких десятков стандартных зелий. На нём рвётся подкладка, высвобождая плоскую бутылочку с угольно-чёрной жидкостью. Дора едва справляется отпить глоток — кашель мешает. Тедди уложен в спешно трансфигурированную колыбельку. На бледное лицо дочери возвращаются краски. Она открывает рот, чтобы объясниться. Впрочем, Энди и так уже всё поняла. — Лорд напал на Хогвартс. Выдвинул ультиматум. Ремус там, он сказал мне оставаться дома, но… — Кровь, несмотря на зелье, снова скапливается во рту, мешая говорить. Дора хотела бы сплюнуть, но на полу белый ковёр, и его так жалко — он каким-то чудом уцелел, только он, со всего дома. Матери он очень нравился, и Доре тоже — она всегда с радостью лежала на его тёплом длинном ворсе в детстве. Она судорожно пытается сглотнуть, и продолжает: — Ты была права, мама. Я слишком много раз сглупила. Прости, что кричала и хлопнула дверью, когда ты пыталась объяснить. Пожалуйста, позаботься о Тедди… Они обе знают, что Доре в битве не выжить. Ремус сказал оставаться дома, но хотел другого. Хотел, чтобы жена прикрывала ему спину, в том бою, что им предстоит. Хватает и этого мимолётного желания — ведь Ремус боится. Он силён, и он оборотень, но те, за кем Род, сильнее на несколько порядков. Тед когда-то рассказывал Доре истории о героизме членов Ордена Феникса, которые хотели изменить мир. Когда она узнала, что его собрали вновь, Дора присоединилась, обещая. Целых две клятвы тянут Дору туда, в бой, на защиту идеалов. Потихоньку превращая внутренности в ошмётки, и тонко намекая, что нужно подчиниться. Дуры, слушающие не мать, а добрых дедушек, дуры, дающие высокопарные клятвы, и дуры, брачующиеся по ритуалу, который звучит романтично, обычно так и заканчивают. В лучшем случае, у них остаётся немного времени, чтобы всучить матери ребёнка и извиниться перед ней. Перед тем, как уйти выполнять долг. Даже, если магии после родов всё ещё с гулькин нос — вся ушла малышу и восстанавливалась бы долго. Даже, если муж умом понимает, что жену рядом с ним убьют, и пытается её защитить, прося остаться дома. Этого даже могло бы хватить, если бы он ни на миг не сомневался, и хотел именно этого. Его желание перекрыло бы клятву Ордену. Но мать была права. Он слаб духом, и, любил её недостаточно, он бесполезен для защиты. Не Доре, которая отдала все доступные ей остатки силы Блэков за здоровое дитя от проклятого ликантропией, сопротивляться клятвам, данным в глупых порывах. Чтобы была возможность не обращать внимания на мимолётные мысли мужа, нужно было не сбегать с организованного родителями скучного чопорного торжества, чтобы сделать по-своему, заключая союз всего лишь с одним свидетелем. Самым светлым в Британии. Чтобы праведная борьба не тянула в безнадёжный бой, нужно было прислушиваться не только к историям отца о героях, но и к замечаниям матери, что те долго не живут. Теперь Дора помнит. Детские воспоминания мелькают перед глазами, те самые, что она давно спрятала в глубинах подсознания. Мать и отец латают бойцов. «Борцов за справедливость», не желающих являться в Мунго с характерными признаками, что проявляются после накладывания слишком большого количества тёмных заклятий. Родители не в Ордене — они не хотят воевать. Но там много друзей отца, и он согласен их лечить. Отец, правда, справляется только с мелочами — потому, что на большее силы не хватает. Остальное по его просьбе лечит мать — она ведь была Блэк. Теперь Дора вдруг отчётливо понимает, что мать любила отца. Но никогда не была довольна его решением устроить из их дома лазарет. Она всегда скорбно поджимала губы, но делала, как он говорил. О промашке с брачным ритуалом и послушанием мама пыталась разъяснить ей из собственного опыта. А она, романтичная дура, не слушала. До Доры вдруг доходит, что целитель на смене обязан был бы сообщить о состоянии фениксовцев после их колдовства в Министерство. Та война отличалась от этой, в которой их смели до того, как что-либо началось. В этой войне Дора спокойно ждала ребёнка, и всё было бы нормально, если бы не эта битва. В той, первой, войне с Тёмным Лордом праведной, светлой, стороны не было вообще. Просто о методах «светлых» не знали. Ведь была такая удобная мама, которая могла промолчать. Промолчать, вылечить и заплатить за здоровье орденцев собственным, иначе им было не вернуться в строй на следующий день, чтобы вновь проклинать. Мелькает у Доры мысль и о том страшном дне, о котором, она, по сути, ничего не помнит. Только то, как мать закрыла её в шкафу и наложила какие-то чары. Дора сидела там бесконечно долго, рыдая и пытаясь выбраться наружу, пока её не открыл отец. Дора всегда отлично помнила, как он её успокаивал, и как угостил её пирогом. Почему-то она только сейчас вспомнила о том, какая неживая маска была в это время у матери, какие заторможенные у неё были движения — будто каждый шаг вызывал у неё боль. Всплыли в памяти её странные слова: «Заходили гости. Твоих друзей спрашивали...», и то, как отец отвёл глаза. «Я так хотела бы, чтобы ты был сегодня здесь, папа.» – Шмыгала на задворках сознания маленькая девочка. «Тогда никого из нас уже бы не было.» — Равнодушно отвечала ей взрослая женщина, та самая, на которую Дора тогда обижалась почти неделю. Как она могла это всё забыть? Как могла пропускать мимо внимания то, что отец не соврал бы легилименту? То, что мать спрашивали тогда отнюдь не вежливо? Что больше всего она боялась при этом, что Дора выберется стихийным выбросом и её увидят? Точно так же никто не был вежлив в августе, когда их дом почти полностью сожгли, а родителей пытали, разыскивая Гарри Поттера. Потому, что Дора предложила в июле их дом, как убежище… Потому, что отец был за дело Света и ей привил те же идеалы, несмотря на то, что мать всегда пыталась склонять их к нейтралитету. Мать многим тогда поплатилась — ведь отца хорошенько прокляли и оставили умирать, пусть он и показывал разряд выше пятого по шкале Цирцеи, что, по убеждению Упивающихся, достаточный уровень, чтобы оставить грязнокровку в живых. Да и тех, что слабее, они раньше редко убивали, предпочитая заставлять на что-то направлять магию, истощая её. Лишиться магии — это будто лишиться крыльев, когда умеешь летать… Отец, конечно, хотел жить — и мать его вытащила, ведь хорошая жена слушается желаний мужа. После этого она едва ли могла вставать несколько месяцев. Теперь отец всё равно грустно смотрит с колдографии в траурной рамке — он подался в бега и всё же был пойман. Дора вспоминает всё это в один миг и противное, липкое чувство, появившееся, когда она узнала о нападении на школу, вдруг разрастается до немыслимых размеров. В каком же гадком мире они всё-таки живут… Как же много гадостей успела за свою жизнь сделать и она… Гадостей, и глупостей. Мама смотрит на неё с болью. Мама её любит. Мама предупреждала, но Дора никогда не могла бы подумать, что до такого дойдёт. Если бы они только жили в мирное время. Этого бы не случилось. Мама не отвечает на её просьбу позаботиться о внуке, и в сердце Доры закрадывается страх. Ещё больший, чем тот, что появился, когда она осознала, что она идёт на смерть. Мама будто чего-то ждёт. Дора не выдерживает, и нервно сплёвывает кровь в подставленную ладонь. Она удивлённо смотрит на абсолютно чёрный сгусток на руках — там лежат две маленькие печати и странный серебристый клубок, тающий прямо на глазах. Дора вдруг чувствует, что её больше никуда не тянет. И что её состояние — волшебным — образом стало обычным. Она в порядке, она снова здоровый почти человек, чьи внутренности в нормальном состоянии и не отказывают. Её глаза смотрят на мать в счастливом неверии. Головой, в которой вдруг встало на место очень многое, и сердцем, которое загнанно бьётся от пережитого ужаса, она осознаёт, что свободна. И что клубок — это след чужого влияния, которого больше нет. И не будет, решает Дора.

_____________________________

— Мамочка, — улыбается девушка. В её глазах собираются слёзы счастья. Конечно, кто бы не радовался, что не нужно умирать за дело, в котором разочаровался. И что не нужно оставлять крохотного сына. Энди не обольщается. Её дочь ещё так молода, и так легко позволяет себе дурить голову, как её не ограждай. Энди так и читает робкое желание Доры вытащить из бойни и любимого — хотя тот, на взгляд Энди, в общем-то, ничтожество. В некотором роде Дора права — если взрослые орденцы не решат принять бой, Тёмный Лорд никогда не пойдёт на замок в лоб, рискуя убить детей. Но Энди прекрасно знает, что битве быть, ведь фениксовцам мозги заменяют такие вот клубки и клятвы, да и убеждения у них столь тверды, что обычно таких «намёков», как Доре, не требуется. — Впредь думай головой, родная, — тепло говорит Энди, прикасаясь к волосам всхлипывающей девушки. — Я готовила этот состав три года, как узнала, куда ты вляпалась, и, слава всем богам, успела. — Пальцы женщины вдруг цепко хватают подбородок дочери, и чуть вздёргивают его, чтобы они могли свободно встретиться взглядами. — Никогда, слышишь меня, никогда больше не забывай, что я твердила тебе всю твою жизнь. Не игнорируй силу. У тебя теперь есть свой ребёнок, о котором ты должна заботиться… Шестое чувство вдруг подсказывает Доре, что мать многого не сказала. В её душу вновь начинает прокрадываться страх. И он лишь крепчает, когда она видит, что черты стоящей напротив женщины меняются — она становится как две капли воды похожей на дочь. Мать разжимает её кулак, в котором до сих пор лежат тёмные печати клятв, и с улыбкой забирает их себе. Так же, как и палочку, нелепо торчащую из кармана Доры. — Мои дневники в сундуке. Тебе откроются. Палочка на тумбочке — знаю, тебе она не очень подходит, но уже не выбрать. Если победит Тёмный Лорд, рекомендую тебе переехать в Америку. Если вдруг ваша сторона — думаю, разберёшься. Возьми крёстным Гарри Поттера, как собиралась, если он выживет, в нём будет достаточно силы, чтобы это помогало и Тедди. И, милая, прости, но тебе пора повзрослеть, не стоит больше выпячивать дар. У тебя теперь будет вторая попытка. Надеюсь, моё имя тебе нравится больше, чем твоё… Дора в ужасе смотрит на мать. Нет, она откровенно, решительно несогласна с тем, что… что… — Ты же не думала, что такое можно убрать бесследно? — Спрашивает её мать, кивая на печати. Как назло, в голову лезут все те наставления, которые она без устали читала ей в детстве… Конечно, нельзя, можно только добровольно взять обязательство на себя, но мама… — Не переживай, родная, я давно всё решила, на такой случай. Позаботься о себе и Тедди. — Продолжает Энди, ласково обнимая свою малышку. У неё никогда не было никого дороже Доры. Жаль, что и она в своё время так и не смогла защитить её от всего. — А мне пора. Как никак, печати уже начинают действовать и на неё. Больно. Ещё немного, и Энди начнёт тоже харкать кровью. Она целует внука и дочь в последний раз. Дочь пытается не дать ей уйти — она не согласна, что мать желает принять на себя бремя её ошибок. Но Дора не может двинуться с места — конечно, Энди её закляла. Доре не стоило рожать от оборотня, она теперь слабее котёнка… Энди, наоборот, полна сил, хотя никакого Рода за плечами давно уже не стоит. Как знать, может, у неё, в отличии от Доры, есть шансы пережить битву. В доме, который она оставляет, уютно. Обои, мебель и мелочи вроде диванных подушечек и ваз подобраны с любовью, создают красивый ансамбль. С кухни доносится лёгкий запах домашней выпечки. На столике — маггловский роман в мягкой обложке и забытый с вечера крепкий чай в большой, расписанной цветами чашке. Возле кровати стоит соляным столпом Дора, а в кроватке ворочается Тедди. Независимо от того, кто окончательно победит, у них есть будущее. Энди не оглядывается.

_____________________________

— Но как же Тедди? — Спрашивает её зять. В его глазах робкая радость — он счастлив, что жена не оставила его одного, ему плевать на ребёнка. Всегда было плевать на ребёнка, да и на её дочь, он уже их бросал. — Я оставила его у матери, — говорит Энди с улыбкой. Замок шуршит, ведутся приготовления к битве. Ремус крепко её обнимает и смеётся. Как же он ничтожен. А ведь мог спасти жену — но нет, предпочитает жалеть себя. Хорошо, что у Доры есть хоть кто-то, кто её любит. Одна из печатей предполагает, что Энди должна защищать и «мужа». Иногда она так и делает, машинально отражая какие-то заклятия, летящие в его сторону. Но куда чаще Энди смотрит во двор — там, где почему-то местами уже идут схватки Упивающихся с отрядами. Отрядами, в которых мелькают вчерашние дети, как всегда, втянутые в конфликт из-за собственной незрелости, восторженности, доверчивости… Она защищает всех, кого может — от тёмных тварей, от акромантулов, от магов — эти опаснее всех. До того момента, как на их стене не появляется Белль. Белль, которая сделала свой выбор, Белль, у которой свои печати, что совсем её не тяготят. Ремуса Белль пренебрежительно ломает, будто куклу, одним движением пальцев — такие, как он, ничего не могут противопоставить такой ведьме. Никто больше не играет в поддавки. Сегодня тот день, когда встречи «тёмных» и «светлых» больше не могут заканчиваться миром. Две ведьмы схлёстывают силы в адском противостоянии. Но они обе знают: Белль всегда была куда умелее. Она же и сильнее. В её огромных, тёмных, слегка безумных глазах, в её позе, на кончике палочки, Энди видит, чувствует, осязает свою смерть. В какой-то момент ей кажется, что Белль знает: она — не Дора. Её губы будто шевелятся, проговаривая извечное «не сестра». Энди почему-то абсолютно не страшно умирать. Холод растекается по её телу от места под сердцем, куда угодило заклятие. Перед глазами проносятся картинки. Говорят, это должна быть вся жизнь. Энди не видит ничего из своей жизни. Энди видит только свои смерти. Сегодня четвёртая.

_____________________________

В последней жизни её звали Андромедой Тонкс, можно просто Энди, и она умерла сегодня, защищая дочь от последствий ошибок, что ни одна из них не смогла предотвратить раньше.

_____________________________

В предпоследней жизни её звали Андромедой Тонкс, она и её ребёнок умерли от рук Упивающихся восемнадцать лет назад. Тогда, после того, как её отрезали от магии Рода, и она вышла замуж по любви, она не искала способов увеличивать силу. Она, романтичная дура, молодая мать, прилежная ученица целительского направления. Думала, её защитит муж… Проснувшись одним утром двадцать лет назад, она вдруг поняла, как умрёт. Она обратилась к знаниям, от которых отворачивалась в угоду убеждениям мужа. Она искала пути. Пусть, она, как выражалась Белль, омагглилась и не хотела убивать. Это был бы отличный способ, она ведь ведьма, не человек. Но были и другие варианты — и Энди ими воспользовалась. Она выдержала вопросы, когда к ней пришли. Она прожила последнюю жизнь до роковой встречи с Белль 2го мая 1998го. Но как она могла забыть о своей предыдущей смерти?

_____________________________

Перед смертью в домике Тонксов её звали Андромедой Розье. Она, семикурсница, милая хохотушка, воспитанная аристократка, будущая тёмная ведьма… Послушная дочь, счастливая невеста, не понимающая, чем заслужила, умерла в свою брачную ночь от ритуального ножа на ритуальном столе Розье. Проснувшись одним утром за день до помолвки, она вдруг поняла, как умрёт. Она росла и впитывала знания о том, что тёмные маги поддерживают Завесу от чего-то страшного — не тот хлипенький барьер, что есть между миром магглов и их миром, а другой, без которого им всем будет плохо. Она узнавала, что, чем больше грязнокровок, тем слабее этот барьер. Она слышала о пророчестве, о том, как из-за очень слабой грязнокровки мир изменится, и о том, что это должно произойти вскоре. Что грязнокровка должна была уже родиться и вырасти. Будущий муж Андромеды уже встал под знамя того, кто собирался предотвратить исполнение пророчества любой ценой. До того, как Андромеда проснулась, она не считала это чем-то плохим. Мир ведь важнее, чем те несколько сотен смертей, которые случатся из-за попытки его сохранить? Однако, муж, убивающий её после брачного ритуала, решительно ей не подходил. Она сказала родителям, что ни за что не выйдет за него замуж. Она не знала, что отец уже договорился и получил выкуп — и что он не намерен помолвку расторгать. Ни один тёмный маг её бы не защитил. Кому она врёт, она сбежала с Тедом не по любви, а потому, что тот уже тогда, в школе, был с Дамблдором. Ей требовалась другая сторона. Потом уже она ответила на искреннее чувство… Но с брачным ритуалом она фатально промахнулась, муж едва не свёл их всех в могилу, соглашаясь с любыми пожеланиями Альбуса. Если бы Тед не был бы таким слабаком, продолжающим подставлять не только себя, но и семью — хотя они давно уже ничего не были Ордену должны — может, ей бы и в голову не пришло его проклинать. Она, если что, не жалеет. Из-за Теда она и их дочь умерли в прошлой жизни, из-за него же едва не умерли в этой. Но как она могла забыть о свадьбе с Розье и смерти от его руки?

_____________________________

Перед смертью в поместье Розье её звали Андромедой Блэк. Она, живая, добрая девочка, искренне радующаяся похвале строгих родителей, боготворящая старшую сестру и балующая младшую. Ей всё очень легко даётся, только вот на седьмом курсе стало почему-то так тяжело, будто из её головы вытащили все знания и положили обратно, изрядно перемешав, но она очень старалась, и, конечно, слушалась родителей, безропотно согласилась на помолвку… Погодите-ка… Она никогда не училась в Хогвартсе с первого по шестой курс… Она никогда не была девочкой, живущей в доме семейства Блэк, только… девушкой. На самом деле, она почти на семь лет младше Андромеды… Андромеды, которая погибла из-за стихийного выброса Беллатрикс. Почти взрослой Беллатрикс, которая слегка сошла с ума после того дня. Беллатрикс уже была почти помолвлена. Андромеде подыскивали жениха, но после такого скандала… Лорд Блэк был в ужасе — требовалось скрыть то, что произошло в семье, но как? Выброс произошел в Косом переулке, и люди видели, что Андромеда пострадала — конечно, родители тут же аппарировали дочерей, о произошедшем уже судачат, но, пока никто не знает, что с Андромедой, это всего лишь небольшая случайность, бывает… Как только все узнают о смерти, случайность или нет, будет не важно — Белль посчитают убийцей. Они потеряют двоих любимых дочерей… Не иначе, как само Провидение благоволило в тот день Лорду Блэку. Абсолютно случайно он нашел решение практически под боком — на пороге своего дома. Каким-то образом преодолевшее защиту, чумазое, продрогшее решение. Ребёнка-метаморфа. Ритуал подменной личности, ритуал частичного принятия в Род, ритуал передачи знаний… Девочка была достаточно сильна, чтобы выдержать, и в доме Блэков появилась ещё одна Андромеда — тень предыдущей. Блэкам, разумеется, не нужна была ещё одна дочь, они любили свою, погибшую, но… это спасало другую дочь от тюрьмы. Смерть Андромеды скрыли ото всех, даже от Белль и Цисси — те считали, что сестра просто очень сильно пострадала. Цисси была столь счастлива, когда Энди снова стала щебетать с ней о парнях, что не замечала некоторых странностей. И холодности родителей по отношению к Энди. Белль всегда чувствовала неправильность. А потом последовала помолвка с Розье — Блэкам было тяжело видеть дочь, которая не дочь, и они спешили… О своём метаморфизме Энди узнала случайно, уже после рождения Нимфадоры, и предпочитала о нём молчать. У неё было множество воспоминаний Андромеды, она считала себя урождённой Блэк, и её не удивляло, что мог проснуться такой дар, а к лицу своему она давно привыкла. По-правде, она с большой радостью стала Андромедой Блэк — Лорд её попросту спас, потому что… Да, так всё и было, потому что та, кем она была раньше, была продана хозяином, а потом умерла на ритуальном столе в какой-то из лавок Лютного переулка. Та, кем она была раньше, проснулась за день до этого происшествия и поняла, как она умрёт… Та, кем она была раньше, смогла сбежать — хотя этого не удавалось ей несколько лет, во время которых её использовали, как батарейку для зарядки амулетов. Это сделало её слабой – дар не мог нормально развиваться, но та, кем она была раньше, знала, что такое случается с грязнокровками часто. В Хогвартс приглашают только самых сильных. Крохи силы слабых, тех, кто попался, тех, кого некому защитить, используют, многие чистокровные знают, но молчат. Это, кстати, не одобряют тёмные маги, они предпочли бы силу пускать не на поделки, а на поддержку Завесы — и грязнокровок бы убивать не пришлось, чтобы их магия возвращалась в мир, если бы они сами её направляли, куда нужно. Но тёмные маги не всесильны, и, когда их гуманные подходы не одобряют, они выбирают другие — цели их не меняются. Та, кем она была раньше, счастлива, что попала не под нож ради усиления какого-то амулета, а на порог к самому настоящему тёмному магу. Как, как она могла забыть этот подвал в Лютном, этот нож, этот кошмар?

_____________________________

Энди не вспоминает, кем она была раньше. Не успевает за то время, как холод растекается по её телу. Расходится вынимающими душу волнами от места под сердцем, куда угодило заклятие. Энди вспоминает четыре смерти. Того, что она помнит их все, ей довольно, когда она открывает глаза.