Передышка посреди войны

— Ты не можешь чувствовать ко мне ничего, — холодно сказал Проул. — Я шантажировал тебя. И к спарклингу, если тот выживет, ты тоже ничего не сможешь чувствовать. Я имею в виду, настоящего. Это иллюзия, Мезотулас. Я сожалею. Мне следовало учесть, что ты еще очень молод… и что твоя симпатия ко мне трансформируется в нездоровую привязанность. Я настоятельно рекомендую тебе избавиться от спарка. Надеюсь, ты не упустил сроки, когда гасить маленькую искру безопасно? — Тебе понадобится помощь. Или ты собираешься оставить блокировку на интерфейс-системах навсегда? Интерфейс-системы привычно заныли. Проул до сих пор не понимал, как это работает: они с Мезотуласом договорились о взаимном отказе от любого интерфейса и даже самоудовлетворения, о технических ограничителях на коннекторах и портах, чтобы свести к минимуму прикосновения друг к другу перед слиянием искр… и в результате сухие детали ныли и гудели от напряжения так, как никогда не случалось рядом с Джаззом, что бы тот ни делал. Таких ощущений в порте Проул в принципе никогда не испытывал, и позволить Мезотуласу… — Собираюсь, — ответил Проул резко. — Я считаю, так будет лучше. Чтобы уж точно не подпустить близко к искре больше никого. Чтобы не умирать внутри себя каждый день, вспоминая о Джаззе; чтобы не ощущать этой фантомной боли в искре, не проходящей уже полчаса — с момента, как Мезотулас признался, что хочет все разрушить. Что заискрил и хочет иных отношений. Настоящий праксианец никогда не показывает своих чувств. И никогда не делает спарков на стороне, ведь войти в клан могут только меха, выношенные одним из его участников. Даже помыслить неприятно о том, что Мезотулас посмеет на чем-то настаивать, захочет признания или денег — пусть даже не для себя, для спарка. Какой позор. Какое счастье, что Проул никогда не рассказывал Мезотуласу о клане. Были дни, когда Проул безумно скучал по альфам, но сейчас можно было только радоваться, что он в свое время решил отложить любые переговоры с родней — пока не заискрит. Он почувствовал, как остро ему не хватает бронированного противорадиационного экзоскелета, в котором он чаще контактировал с Мезотуласом последние годы. С тех пор, как тот начал проводить в лаборатории слишком опасные эксперименты. Экзоскелет защищал не только от опасных излучений — от всех, включая чужие гнев, похоть, симпатию и что угодно еще. Он был тяжелым и неудобным, но… — Пойми, оставлять этого спарка слишком опасно, — попытался найти более уместные аргументы Проул. — Я мог бы выносить его без проблем, но у тебя здесь радиоактивные вещества, опасная химия, твою лабораторию в любой момент могут атаковать… Неужели Мезотулас не помнил, с чего все началось между ними? Не помнил, как Проул лишился спарка, отрезанный от квалифицированной помощи хайками мгновенно сместившегося фронта? — Мы уже это обсудили, Проул, — Мезотулас подошел ближе. — Я тебя услышал. «Я тебя услышал». И это все? — Где ты будешь растить спарка? Нашего спарка? И как? — Как-нибудь справлюсь, — пожал плечами Мезотулас, и по его интонации Проул понял: спорить бессмысленно. Остро захотелось ударить — но бить носителей нельзя. — Может, спарк активируется увечным. Это очень даже вероятно. Но какое тебе дело, Проул? Ты ведь сам сказал, что лучше бы мне извлечь спарка до срока и проверить, что и насколько с ним не так? Проводить тесты такого рода практичнее на спарке, извлеченном, когда придет время… Он лжет. Он не станет экспериментировать на их спарке. Правда же? Он всего лишь пытается обманом заставить Проула… — Не трать мое время. Дай мне снять блокировку — и уезжай. Ты же не хочешь объяснять медикам, что это? Как будто те не догадаются без объяснений. — А ты? Тебе ведь тоже надо ее снять? — Я оставил для себя лазейку, — Мезотулас произнес это, как само собой разумеющееся. — Блокировка и связанное с ней перевозбуждение противопоказаны носителям. — Ну вот. Я ведь не носитель. — Проул, — шумно провентилировал Мезотулас. — Ее нельзя снять, не подделав мою эм-сигнатуру. Ради Праймуса, не усложняй. — Тогда снимай, — Проул кивнул на кресло, в котором они обычно сливали искры. — Думаю, тебе удобнее будет сесть. По привычке он оседлал колени Мезотуласа, надавил на упругие шины, вдавливая чужой горячий корпус в скрипучую спинку кресла. И сообразил, что что-то не так, только когда вспомнил: искру открывать не нужно, нужно только сдвинуть кодпис. Менять позу было поздно, и Мезотулас уже щупал безжизненный коннектор, стиснутый жесткими зажимами в нескольких местах. Конечно, тот среагировал, стоило подцепить первый, ближайший к основанию блокиратор и потянуть. Смотреть в ярко светящиеся красные линзы было почти больно. Проул всегда плохо понимал чужие эмоции, тем более если фейсплейт скрыт маской. Но сейчас ему казалось, что Мезотулас его ненавидит. Давно ненавидит. Все сильнее — с каждым грубым словом, с каждым разом, когда Проул игнорировал дружелюбные жесты и, выражаясь фигурально, отталкивал протянутые руки. Проул ничего не чувствовал к Мезотуласу. Но почему сейчас дрожали пальцы, почему Проул все не мог отпустить его наплечные колеса? — Поторопись, — сказал он — гораздо резче, чем намеревался. Вокодер потрескивал от обжигающей изнутри ярости, которую надо было сдерживать, и напряжение кололо глоссу и денты. Проул пообещал себе, что все вытерпит. Не закричит, не зарычит, не пустит омыватель. Он не мог позволить себе подобного. Не рядом с мехом, который его предал… который мог отправиться к его альфам и продемонстрировать воспоминания, чтобы доказать, что они наконец стали гранд-альфами… Мезотулас отключил оптику — линзы стали мертвенно серыми, и Проулу отчего-то стало не по себе. Возможно, от того, что нервно фонил сам Мезотулас, и смешанные эм-поля воздействовали на Проула, и так выбитого из колеи, слишком сильно. Он даже не сразу понял, о чем ему говорят. Сокращения порта? — Делай, как считаешь нужным, — привычно огрызнулся он. «Меня волнует только результат» — повисло в воздухе невысказанное. Что будет, если убедить Хромдома подкорректировать Мезотуласу память? Плохо, что сюда замешан спарклинг, но если сделать все вовремя… Так сложно просчитывать варианты, когда жесткие пальцы проталкиваются в порт, а тот, как и было предсказано, сокращается вновь и вновь. — Ты в порядке, Проул? Тебе не больно? — Все в порядке. Непривычно, вот и все. Я никогда не делал этого с другими. Медицинские процедуры не в счет. — Это тоже можно считать медицинской процедурой, — ответил Мезотулас. Два его пальца — а может, три? — шевелились в порте Проула, нащупывая заглушки, которые затыкали отверстия для подачи смазки. Другие пальцы касались внешнего кольца порта, сейчас неприятно чувствительного, и изредка задевали самое основание коннектора. Проул кивнул, забыв, что Мезотулас на него не смотрит, и разозлился на себя за эту невнимательность. Вспомнить, сколько там, внутри, должно быть этих затычек, Проул тоже не смог. Установка их прошла болезненно, но быстро, и странно было, что для вынимания времени требовалось больше. Неужели так сильно мешали непроизвольные сокращения? Колени, зажатые между подлокотниками кресла и бедрами Мезотуласа, противно дрожали, и Проул изо всех сил напрягал серво, чтобы не ерзать. Омыватель все-таки сбрызнул поверхность линз, жгуче и ослепляюще. Или показалось? Он слишком привык раз в несколько дней приезжать домой к Мезотуласу, заправляться вместе, обсуждать рабочие моменты и планы, а потом забираться к нему на колени, гладить, тискать, прижиматься, неуклюже и торопливо сливая искры. И обмякать после долгожданной разрядки, наслаждаясь фальшивым, словно бы украденным, но все же нестерпимо нужным теплом чужого корпуса. И — по привычке — Проул смотрел в окно, смотрел на город с высоты, из кварты Мезотуласа открывался неплохой вид на Звездный мост, ведущий к старым обсерваториям. Они занимали целый квартал, все разные, больше похожие на что-то сакральное, чем на безликие здания научных учреждений. Проул любил подсчитывать башни, остывая и расслабляясь после слияния искр, и теперь искру слабо покалывало от понимания, что этого больше никогда не будет. Сейчас он ощущал себя мучительно странно — коннектор набухал, все еще наполовину стиснутый ограничителями, внутренняя дрожь распространялась жаркими волнами, прокатываясь по брюшным пластинам, по натянутой резине шлангов и по напряженным серво. Смазка пачкала бедра, липла, не испаряясь, скрепляла его обшивку с обшивкой Мезотуласа, и руки безотчетно стискивали колеса, чтобы не потянуться стирать это липкое и тягучее. Проул не считал коннект грязным, просто любил порядок, и прохлада от остывающей смеси субстанций, — беглый взгляд подтвердил уже замеченное обонятельными сенсорами, где-то просочился энергон, возможно, от микротрещин выше, в шлангах, — беспокоила, как нечто неуместное, лишнее. Мезотулас совершенно точно трогал не только заглушки — казалось, его пальцы поглаживали внутри, вверх и вниз, по кругу, по спирали, и невозможность просчитать траекторию движений, слишком ощутимых и сбивающих с мысли, беспокоила Проула сильнее всего остального. Он опустил голову и вжался фейсплейтом в упругую, затрясшуюся от этого толчка шину. — Остановись. Остановись, хватит!.. — Я не ты, Проул, — на секунду или несколько Мезотулас притормозил, а потом пихнул пальцы глубже, и касание задело, как показалось Проулу, все сенсоры разом. — Я не сделаю тебе больно. — Ты уже все сделал, — напомнил Проул, резко распрямившись; наверняка впечатление подпортили очень яркие, замутняющие разум ощущения, примешавшиеся к гневу, но Проул и не собирался бить Мезотуласа прямо сейчас. — Из-за тебя я лишился моего первого спарка. Из-за тебя… Мезотулас — когда он успел включить оптику? — смотрел с бесконечным терпением, и спорить было бессмысленно. Проул никогда не смог бы доказать, что неактивированная искорка, его спарк от Джазза, потухла по вине Мезотуласа. Проул сам не захотел даже пытаться что-либо доказать. — Вытащи эти ржавые заглушки, и я уйду. — Проул, — произнес Мезотулас с непонятной интонацией — то ли вопрос, то ли просьба. — Не бойся. Нет ничего стыдного в том, что тебе приятно, — он обнял под дверцами крепче и дотянулся большим пальцем другой руки, мокрым и наэлектризованным, до болезненно чувствительного коннектора. — Ты уйдешь и можешь никогда не вспоминать обо мне, но хотя бы сейчас, пожалуйста… Если бы Проул мог не вспоминать! — Все будет хорошо. И со спарком тоже. Не волнуйся, — обещал Мезотулас, и Проул не знал, как сказать ему, что хорошо ничего не будет. Все, что у них было и есть сейчас, последние минуты, последние объятия, лишь передышка посреди войны, кратковременное затишье. Если бы заискрил сам Проул, это бы тоже закончилось… но у него остался бы спарк. — Нет, — сказал он упрямо. — Мы не станем… Или ты снимаешь блокираторы без лишних движений, либо я ухожу так, — он оперся локтем на спинку кресла за левым колесом Мезотуласа и сунул освободившуюся руку в сабспейс, нащупывая холодный бластер — и успокаиваясь. — Как скажешь, — что-то изменилось в эм-поле Мезотуласа, но Проул не понял, что именно, и не захотел задумываться. — Потерпи еще пять минут.