жди меня

Жди меня, мы когда-нибудь встретимся, заново, Жди меня, обреченно и, может быть, радостно.

Музыка бьёт по барабанным перепонкам, заглушая голоса людей вокруг; заглушая даже свой - внутренний. Есть пять минут до панической атаки и два варианта развития событий. Оба заведомо проигрышные. В твоём суши-баре больше ни для кого нет места, как и в твоём сердце. В айклауде кончилась память, там больше нет драмы. Там нет ничего, кроме бесконечных селфи и многочисленных фотографий дочери. - Не занимайся ерундой, - советует подруга, наблюдая за тем, как ты в сотый раз берёшь в руки телефон, зачем-то снимая блокировку, но так ни на что и не решаясь, - Ты же всё равно этого не сделаешь... - Спорим? - твои губы разъезжаются в самодовольной ухмылке, и тебе впервые за вечер по-настоящему интересно. Интересно, как далеко ты готова зайти. - В тебе говорит «Текила», а не здравый смысл, - парирует она, вовсе не собираясь брать тебя на «слабо». Третий бокал «Маргариты» оказывается лишним, даже несмотря на то, что сегодняшним вечером ты изначально была настроена решительно. Решительно перебрать с алкоголем. - А в тебе говорит занудство, - смеёшься ты, пытаясь перекричать музыку и остатки своего здравого смысла. Телефон с грохотом приземляется на барную стойку экраном вниз рядом с полупустым бокалом. Ты расплачиваешься картой. Натурой. Счастливым детством. Бонусами «Спасибо» от Сбербанка. Болью в горле от холодных коктейлей. Неврозом. И прокуренной однушкой в недавнем прошлом. Всем. Но счёт – только картой.

***

Белый Кадиллак несётся по Садовому кольцу, попадая в объятия ночной Москвы, в бесконечную паутину потока машин, в сетку огней и света, горящего из окон домов. Осознание того, где и с кем ты находишься, пронзает острой болью в области грудной клетки, отрезвляет пощёчиной ледяного воздуха из приоткрытого окна, душит мартовской нелюбовью к страданиям, расставаниям и прощаниям. И прощениям. - Ты что, так и не научилась пить? - его голос звучит, как диктофонная запись из архивов подсознания, и тебе на секунду кажется, что он не больше, чем просто глюк. Сбой в программе. Сбой, который дал твой организм после урона, нанесённого третьим шотом. - А этому где-то учат? - глухо отзываешься ты, ведя внутренний диалог с собой и внешний – с ним. Ты заводишь диалог в тупик, выхода из которого попросту не существует. Ты смутно помнишь, как час назад перестала бороться с собственным желанием написать то сообщение и выбрать самый неправильный вариант из двух априори неверных. Ты вообще не понимаешь, почему он согласился приехать, забрать тебя и просто встретиться в конце концов, хотя по сути это только начало. - Так куда тебя везти? - интересуется он, полностью беря на себя обязанности твоего личного водителя. - Давай просто погуляем? - ты руководствуешься выпитой «Текилой» и всеми имеющимися представлениями о романтике, а вот чем руководствуется он, покорно сворачивая к ближайшей набережной, – неясно. - Ты пьяная, - весело констатирует он, напоминая об этом вам обоим, - На улице дубак, а времени второй час ночи... Ты вышагиваешь по сырому асфальту, по тротуару, по ночной набережной, вдоль проезжающих мимо машин. Тебе не страшно. И ему не страшно. На утро ведь всё равно окажется, что на самом деле ты вызвала такси и с божьей помощью добралась до дома самостоятельно. Без прогулок по Москве и онемевших от холода конечностей. Но беседы с собственным подсознанием всё равно нужны: будь то алкоголь, наркотики или глубокий сон. Очень глубокий сон. Он останавливается у первого попавшегося фонаря, наконец, рассматривая тебя вблизи и пытаясь понять, что не так. Найти десять отличий тебя прошлой от тебя нынешней. Ну, хотя бы пять. Угадать, насколько безнадёжно ты потеряна. Ровно наполовину. Твои расширенные зрачки пугают его, и он даже допускает мысль о том, что... - Ты что-то употребляла? - Ты сдурел? - твой смех разносится эхом по всей набережной. По всей Москве. Безжалостно громко. Тебе хватает пары секунд, чтобы понять, что он всё-таки не галлюцинация. Он лишь жертва самой тупой традиции на свете - писать и звонить тому, кому не нужно, когда напьёшься. А ты действительно всего лишь напилась, потому что даже от экстази не вставляет так сильно, как от банальной ностальгии. Та таблетка под языком – не считается. - Посмотри на меня, - он разворачивает тебя к себе лицом, вынуждая на миг стать максимально серьёзной и перестать смеяться каждую грёбанную секунду. Ты всегда смеёшься, и это раздражает. - Дим, это не смешно, - ты убираешь его руку от своего лица, отстраняясь и отступая назад. Ты наконец-то сама понимаешь, что в этом нет ничего смешного. И это однозначно успех. Щёки нещадно горят, несмотря на дикий холод на улице, а возле воды всегда холоднее. И вы стоите вдвоём на этой ледяной набережной, не считая проезжающих машин; не считая друг друга чем-то необычным. Вообще не умея считать. Просто бессмысленные попытки Азизы забрать у тебя телефон и уговорить поехать домой не увенчались успехом, и перед тобой вправду он. Собственной персоной. - Что такого должно было произойти, что ты написала мне и попросила приехать? - вот что волнует его на самом деле. - То есть единственное объяснение этому, что я обязательно что-то употребляла? - усмехаешься ты, поправляя волосы, что развиваются на ветру, не оставляя шанса сделанной вечером укладке. - Да я понятия не имела, что ты вообще ответишь... - Я тоже, - неожиданно на эмоциях заявляет он. - В смысле? - ты не трезвеешь и не улавливаешь этого самого смысла. - Я не собирался отвечать и уж тем более приезжать, - это для тебя всё оказалось слишком просто, потому что счёта времени между коктейлями не существует. А для него успело пройти пять стадий принятия. На мгновение всё становится совсем ясно: опуская яркие картины того, как он ссорится со своей девушкой и срывается посреди ночи к тебе, ты понимаешь, что он тоже выбрал заведомо проигрышный вариант. Он, кажется, даже не пытался остаться в плюсе. Остаться дома. И не ждать от тебя сообщения с текстом «Забери меня» пять с половиной лет. Просто не ждать тебя уже никогда. - Я написала, потому что была уверена, что ты не приедешь, - признаёшься ты, прорываясь сквозь пелену собственных ожиданий и завышенных требований. Московский смог спрячет вас от новых сплетен на новостных порталах, и твой любимый «Лайф ньюс» никогда не узнает, скольким ты обязана всем своим любовникам и внебрачным детям. Хочешь, он перенесёт тебя на руках через огромную лужу, в которой ты находишься уже полтора года?.. Это как бесконечное утро после вечеринки, где нет ничего, кроме похмелья и обещаний никогда больше не пить. Анальгетики лучше экстази: ты не чувствуешь боли, но от них хотя бы не вставляет, и в этом весь кайф. Что-то, что ты можешь воспринимать спокойно, больше не уничтожает изнутри. А был ли вообще смысл так напиваться, так убиваться, так изящно страдать, если всё прошло? Вы прогуливаетесь ещё буквально пару метров до следующего фонаря: дальше становится холодно, дальше это уже неуместно. Он просит тебя вернуться в машину и не заниматься ерундой. О последнем тебя просят слишком часто. В машине очень тепло по сравнению с адским холодом и минусовой температурой на улице. И так тихо, что слышно, как мысли в голове крадутся одна за другой по направлению к полушарию, отвечающему за логическое мышление. - Ты ведь не одна, - время вскрываться, и речь не о перерезанных венах. - Моя личная жизнь тебя давно не касается, - он знает, о чём говорит, и это самое ужасное. - Тогда зачем ты пишешь мне, а не своей «личной жизни»? - ты опять смеёшься, начиная жалеть, что ограничилась одним лишь алкоголем. Всё-таки стоило что-то употребить. Тогда бы его интересовало точно не это. - Но ты же приехал, - это не аргумент, и уж тем более не ответ, - Хотя прекрасно знал, что меня есть, кому забрать... Ты топишь себя и тянешь его следом за собой. Ты не скрываешь своих истинных мотивов, не умея быть до конца дурой даже в нетрезвом состоянии. Это где-то под кожей, на генном уровне, и твоей дочери больше повезло, чем не повезло. - Пиздец, - его усмешка подобна выстрелу и не предвещает ничего хорошего, - Какая же ты сука, Поль... Он переживёт очередное помолвочное кольцо на твоём безымянном пальце. И очередную свадьбу. И даже ещё один развод. Если будет точно знать, что однажды тебе всё это надоест, и ты перестанешь так напиваться и считать себя особенной. Твой ебучий карт-бланш однажды кончится, и он женится. И будет неебически счастлив тебе назло. - Прости, - виновато улыбаешься ты, проводя рукой по его щеке. Так забавно и неискренне. Ведь ты всё знала заранее, даже тогда, когда открыто блефовала.

***

Растаявший снег предвещает скорое наступление весны, противоречащее всем календарным канонам марта. Все восходы солнца, которые вы опять будете встречать порознь, начиная с завтрашнего дня, не зачтутся после смерти. Никому из вас.

Жди меня, в этом городе солнце, как станция...

В твоём персональном аду заваривают травяной чай, укрывают тёплым пледом и каждую секунду напоминают о том, как ты несчастна; и сколько в тебе боли. В граммах, в миллилитрах, в секундах. В прожитых днях. Там нет той барной стойки, как точки отсчёта, и той набережной, как точки невозврата. И его там тоже нет. Он держит тебя за руку, продолжая катиться куда-то в неизвестность московских улиц и ваших отношений. Эта опция становится доступна только после того, как он осознаёт все связанные с тобой риски. От запаха дорогого парфюма до следов помады на рубашке. На щеке. На шее. На подкорке головного мозга. Он снимает кольцо с указательного пальца твоей левой руки на ближайшем светофоре: ему абсолютно всё равно, что это за кольцо, откуда оно взялось, и зачем ты его надела. Никаких штампов быть не должно. Это ещё одна опция. Хотя, скорее, просто условие. Он снимает с тебя всю одежду, все кольца, всю ту ёбаную фальшь, в которую ты нарядилась очень давно и была номинально счастлива.

Я протяну свою ладонь, Мы оба будем без колец. Во мне откроется огонь, Я – твой билет в один конец.

- Когда тебе это надоест? - уточняет он, наблюдая за тем, как спешно ты печатаешь кому-то сообщение о том, что добралась до дома и уже ложишься спать. - Я тебе телеграмму вышлю, когда надоест, - смеёшься ты, откладывая телефон на прикроватную тумбочку и утыкаясь лицом ему в шею. - Лучше письмо, - парирует он, не осуждая тебя. Не имея на это права. Не имея такой опции. - Да как скажешь, - соглашаешься ты, устало прикрывая глаза. - Надеюсь, я дождусь этого счастливого момента, - с ноткой эгоизма едва слышно отвечает он, теснее прижимая тебя к себе. - А у тебя есть другие варианты?.. - цинизм и высокомерие – это последнее, что он в тебе нашёл. И ты с нескрываемым удовольствием накрываешь его губы своими, понимая, что больше ничего не теряешь. Столько слов не звучат в тишине этого гостиничного номера, потому что кажутся лишними и чересчур откровенными. Искренними. Честными. Несвойственными вам. Вы о многом предпочитаете молчать, не отпуская друг друга. Вы о многом предпочитаете улыбаться на камеру, не оставаясь наедине. Вы не любите друг друга, но это последнее, что стоит кому-то доказывать. Он обнимает тебя до самого утра, пока ты не проваливаешься в сон, окончательно протрезвев. Окончательно наигравшись в свои конченные игры с его чувствами. На следующий день Москву снова засыпает снегом, и все обещания касаемо приближения весны автоматически аннулируются. Он выкладывает очередной пост в Инстаграм с незамысловатой подписью: «Опять снежно сегодня ;( ну ничего, мы умеем ждать !⏰😉», и ты всё прекрасно понимаешь лично для себя, вырывая из альбома для рисования дочери бумажный лист формата А4 и начиная писать письмо. От руки.

Я напишу тебе письмо, В нём будет ровно 20 слов, О том, что я пишу назло, О том, как нам не повезло, Но повезло...