be my last symphony

Утро этого дня для меня началось даже раньше, чем начинается обычно. На часах не было и шести часов, когда солнце уже поднялось из-за горизонта, ласково освещая землю своими лучами и начиная согревать ими остывший за ночь асфальт. Тёмно-зелёная листва, что покрывала массивные деревья за моим окном, едва ли шевелилась от редких дуновений тёплого июньского ветра. Небо было пастельно-голубого оттенка, а, проведя рукой по траве в городском парке, наверняка можно было бы в полной мере ощутить свежесть утренней росы. Прохожих на улице почти не было, а если и были, то те пробегали крайне быстро и стремительно. Я всегда искренне сочувствовал людям, которым нужно идти на свою работу раньше, чем всем остальным. А особенно жаль мне было тех, кто в добавок эту самую работу ещё и не любил. Какой смысл безжалостно убивать самую прекрасную часть своей жизни бесконечной учёбой на профессию, которая тебе не нравится? Как по мне, глупо. Пол в моей комнате был усыпан листами формата «А4», исписанными различными закорючками и точками. Для всех людей –непонятные иероглифы, для меня –ноты и пропуск в жизнь, о которой я мечтаю ещё с самого детства. Я жил лишь мыслью о том, что я смогу добиться всего того, что я планировал. Я горел этим. Я был готов работать так много, как не работал ещё никто и никогда. Я жаждал сделать что-то такое, что повергнет окружающих в шок, перевернёт их сознание на все триста шестьдесят градусов, а затем вновь вернёт ко мне, в зал, где я буду виртуозно исполнять лучшее своё творение. Это было смыслом моего существования в этом мире, призванием. Но пока я лишь мирно досыпаю оставшиеся десять минут моего сна, сидя перед фортепиано и положив свою голову на пюпитр. На крышке инструмента стояла красивая, ухоженная фиалка в горшке. Я слышал, кажется, в одной телепередаче, что от классической музыки цветы растут лучше. Что ж, если это действительно так, то моя квартира была для этой самой фиалки персональным раем. Рабочий стол в моей комнате был, так же, как и пол, усыпан листами, ровно половина которых оказалась беспощадно смята ранее ночью. Также на нём можно было заметить карандашную стружку, что каким-то необъяснимым чудом не упала на пол. На серых стенах здесь красовались постеры некоторых групп, которые я ещё с пятнадцати лет находил чудесными, и письма о приглашениях на обучение в разные музыкантые университеты. Я создал собственный рейтинг подобных учреждений, некоторые из которых я помечал маркерами разных цветов. Чёрными были те, что я сразу предпочёл обойти стороной, жёлтыми –те, существование шанса на вступление в которые я допускал, красные –те, которые отпадали из-за определённых факторов, а зелёные –те, которые подходили мне идеально. И пометку зелёного цвета из всех писем имело лишь одно. Будильник в телефоне заиграл особенно громко и надоедливо, неприятно вибрируя на древесине музыкального инструмента, заставляя меня начать морщиться. Я тихо промычал от появившейся ломоты в теле, ввиду не самой удачной позы, в которой я остался спать вчера. Моя голова наконец приподнялась с пюпитора, отчего тот, за продолжительное время прилипнув к моей коже, начал подниматься вместе со мной, а затем с резким хлопком вернулся в изначальное положение. Вески ужасно сильно болели, а мысли превратились в кашу из промокшей под дождём бумаги. Я пытался судорожно вспомнить, что я играл до того, как внезапно провалился в сон, однако потоку моих размышлений не давал собраться всё ещё работающий будильник. Тогда я, цокнув языком и нахмурив брови, потянулся к нему, стервозно резко беря мобильное устройство в руки, а затем отключил причину моего немого негодования. Теперь я смог увидеть разблокировачный экран телефона, цифры которого показывали пять часов пятьдесят минут. Это заставило меня со скрипом подняться с моего стула, прогнуться в спине, чтобы размять мышцы, а затем пойти в ванную комнату, дабы привести себя в порядок. Я, остановившись перед зеркалом, отчаянно стараясь узнать человека, который отражался в нём. Синяки под глазами этого самого человека подчёркивали его и без того бесконечно чёрные глаза, а пепельно-русые волосы приняли вид «художественного беспорядка». Боже правый, неужели это я? Куда делся тот Томас Риджуэлл, лишь от имени которого девушки плакали горькими слезами, жалея, что не они оказалось его избранницей? Похоже, ни одна из них так и не узнала, что моей избранницей давно стала госпожа Музыка. Спустя час я уже меньше походил на ожившего трупа. Я попытался привести себя в порядок, и, думаю, это у меня вышло довольно неплохо. Имеет ли сегодня вообще значение, как я выгляжу? Если честно, я не знаю. Вероятнее всего, да. Мне нужно быть презентабельным хотя бы для того, чтобы меня не посчитали случайным проходимцем. Сегодня всё должно пройти идеально. Без исключений. На мне была одета одна из самых чистых футболок, что я смог найти, а поверх неё я нацепил чёрную толстовку. Из-за недавней стирки мои джинсы стянулись, и в них теперь было не так комфортно, как ранее. Я затянул их ремнём, а после взглянул на настенные часы. – Вот дерьмо... – прошептал я, заметив, что они показывают без малого уже половину восьмого. Для меня оказался крайне ошеломительным тот факт, что завтрак на сей раз отнял у меня драгоценные полчаса. Я, словно ошпаренный кипятком, начал метаться по всей квартире в поисках тех нот, что понадобятся мне сегодня. В процессе я едва не упал, однако у меня теперь уже не было времени даже на то, чтобы побурчать по этому поводу. Я дрожащими руками засунул наконец найденную партитуру в свой рюкзак, затем выбежал из своего жилища, благо, не забыв закрыть его на ключ. Всю дорогу в метро и на электричке я безустали повторял материал. Для меня тогда перестало существовать абсолютно всё: был лишь я, ноты и воображаемые клавиши на моих коленях. Я до сих пор не мог заучить до конца последние две строчки произведения. Видимо, придётся имровизировать. Я буду молиться всем силам вселенной, чтобы моя внезапная импровизация не угробила всю пьессу целиком. Я ведь не смогу объяснить принимающим экзамены людям, что я просто не успел довести до ума весь текст, потому что был занят до этого, так? Именно поэтому, сидя на одном из мест метро под пристально-подозревающим взглядом какой-то бабушки, я продумывал хотя бы схематично, как должна выглядеть моя самодеятельность. Так вскоре я снова оказался на поверхности земли, полной грудью вдыхая свежий летний воздух. Сейчас я был наиболее полон уверенности. В конце концов, поздно отступать. Да и не нужно. Это то, чего я ждал долгие годы. Именно мысли об этом подтолкнули мемя вперёд, ведя навстречу моей мечте. Идти мне пришлось не долго, как и, собственно, искать нужное здание. Оно было столь прекрасно спроектированным и эстетичным, что мне не нужно было и гадать, точно ли это то самое, что мне нужно. Я поднял голову выше, оглядывая массивные колонны и статуи, коими был украшен фасад здания. Однако это было мелочью по сравнению с тем, что я увидел, зайдя внутрь. Это был определённо наикрасивейший университет, что мне довелось увидеть. Кафель в холе был выполнен в шахматной окраске, а также отдраян чуть ли не до блеска. Под высоким потолком красовалась громадная хрустальная люстра, имеющая множество мелких, но очень важных для полноты картины деталей. На, судя по всему, недавно отштукатуренных стенах висели картины. Я не слишком разбираюсь в художественном искусстве, но, кажется, они могли бы стоить кругленькую сумму денег. – Прошу прощения, Вам чем-нибудь помочь? – наконец вывел меня из состояния культурного шока голос возрастной женщины на каблуках, что неспеша подходила ко мне. – Оу, да, извините, я засмотрелся.. Я пришёл на вступительный экзамен, – собравшись с мыслями, вымлеял я, чуть сжав лямку своего рюкзака пальцами правой руки. – Ваше имя? – спросила она, достав какой-то список. – Томас Джеймс Риджуэлл. – Да, точно, Вы есть в списке. Что ж, хорошо. Пройдёмте, – после этого женщина убрала список обратно, начиная шагать в неизвестную для меня сторону. Совсем скоро мы оказались в очередном просторном помещении– Ожидайте своей очереди. После этих слов та дама ушла. И только сейчас меня начали одолевать страх и волнение. Я обрывисто выдохнул, присев на одну из многочисленных обитых красной бархатной тканью банкеток. Мне стало необъяснимо страшно даже поднять взгляд с пола. Мои руки начали трястись и неприятно потеть. Я старался вытирать образовавшуюся влагу об собственные джинсы, однако через какое-то время она появлялась снова и снова. Именно поэтому я посчитал это занятие бесполезным. Здесь было достаточно прохладно. Скорее всего на лето отопление тут отключают. И правильно делают. По крайней мере, в этом здании можно спрятаться от жары на улице. Я пытался думать об отвлечённых вещах, чтобы не погружаться в эту беспросветную пучину волнения; старался считать количество чёрно-белых плиток возле меня, рассматривал свои руки, перебрал варианты того, чем заняться после всего этого действа. Однако всё в любом случае сводилось к тому, что совсем скоро мне придётся зайти через эту деревянную дверь внутрь зала, где меня ждут не многочисленные слушатели, которые и решат мою судьбу. – Тоже поступать пришёл? – Извините? – я поднял взгляд. Недалеко от меня стоял парень. А ведь изначально я его даже не заметил. Не заметил я и то, что мы с ним были одни в помещении. Мне сразу бросилась в глаза его весьма специфичная внешность. Он имел достаточно бледную кожу, карамельного оттенка, слегка вьющиеся волосы с двумя „рожками", а ещё алые глаза. Они были такими необыкновенными и смотрели прямо на меня. Хотя, нет, пожалуй, прямо мне в душу. Я невольно содрогнулся под этим взглядом. Одет юноша был достаточно прилично, а в его руках виднелось что-то вроде чемоданчика. Похоже на футляр от скрипки. – Говорю, на вступительные пришёл? – повторил тот, всё ещё сверля меня своим взглядом. – А, да. На вступительные. Ты тоже? – в кои-то веки очнулся я, вступая в диалог с ним. – Как видишь, – пожал плечами красноглазый, показав мне футляр. Кажется, он не был настроен на продолжительный разговор. Однако мне показалось, что этот парень может немного отвлечь меня от стресса, в котором я находился. Именно это и заставило меня продолжить говорить. – Ты на скрипке играешь, да? Здорово. У тебя, наверное, острый слух. – Идеальный, – достаточно резко и отрывисто ответил парень. В тот момент я начал жалеть о том, что вообще решил дальше с ним разговаривать– А ты, я так понимаю, пианист. Пускай карамельноволосый и пытался это замаскировать, однако я вовсе не дурак, потому и сумел заметить эти надменные нотки в его интонации, когда он сказал последнее предложение. – Разве это плохо? –чуть нахмурился я, уже сомневаясь в том, что мне хочется продолжать эту беседу. В сфере музыки очень редко встречаются люди, которые заранее начинают презирать тебя. Но исключения всё же бывают. – Нет, что ты. Просто индустрия музыки в наше время требует талантливых и перспективных людей. А пианистов, боюсь тебя расстроить, сейчас пруд пруди. Сколько ты видел концертов, где солирует рояль? Сомневаюсь, что очень много, – с усмешкой докончил рогатый, украдкой поглядывая на меня. Тогда во мне начала закипать злость. Я резко поднялся со своего места. – Смею предположить, что талантливым и перспективным ты назвал себя, не так ли? – прошипел сквозь зубы я– Знаешь что, таким выскочкам, как ты---!... – Мистер Томас Риджуэлл, готовьтесь выходить. Настала Ваша очередь, – вовремя прервала меня вышедшая из той самой деревянной двери девушка лет двадцати восьми, провожая предыдущего конкурсанта– Мистер Торд Ларссон, дальше Вы. Никуда не уходите. – Кхм, да, иду, –вернувшись в своё спокойное состояние, сказал я, начиная идти в сторону сцены. Что ж, теперь я знаю твоё имя. Торд Ларссон. . . . С того самого дня прошло уже пять суток. Не трудно догадаться, что экзамен прошёл успешно. Безусловно, я до чёртиков волновался даже сидя перед инструментом, однако всё получилось даже лучше, чем я себе представлял, в том числе и моя импровизированная концовка. Принимающие остались крайне довольными. После экзамена одна из них лично принесла мне документ о вступлении в это заведение, высказавшись и по поводу моего исполнения. Я тогда прибывал в состоянии приятного шока, потому многое из сказанного ею уже забыл, однако я точно помню, что она говорила о том, что у меня большой потенциал. Мне, право, было приятно слышать подобные отзывы от одной из самых уважаемых персон университета. Что же насчёт того парня в зале ожидания? Я вспоминал о нём парочку раз, но не больше. Такие напыщенные и невоспитанные персоны не должны задерживаться у меня в голове подолгу. Однако же меня терзал интерес по поводу того, поступил ли он. Будет весьма уморительно и иронично, если нет. Сегодня был первый день занятий. Мне даже удалось выспаться перед ним, что было довольно редким явлением. Нужно произвести хорошее впечатление на моих нынешних, не побоюсь этого слова, однокурсников в нашу первую встречу. Это в первую очередь важно для того, чтобы в случае пропуска мне помогли нагнать материал, ведь, несмотря на то, что подобное впечатление я не произвожу, я довольно ответственно отношусь к учёбе. Первые пару месяцев. В целом, всё проходило отлично. Мне удалось познакомиться со многими ребятами в моём потоке. Они оказались приятными людьми, с которыми есть о чём поговорить. Некоторые из них в добавок увлекались живописью. Я пускай и не ценитель, но посмотреть на их работы в альбомах было интересно. Дальше были пары. Я уже многое знал из теории, потому некоторое мог бы и не слушать, однако решил не халтурить. Перерыв настал довольно быстро. По крайней мере для меня. Я решил пройтись по всему зданию, чтобы всё изучить. Ларссона нигде не было видно. „Не поступил", – с усмешкой подумал я, позже быстро позабыв об парне. Я решил зайти в курилку, чтобы немного передохнуть. Уж слишком много всего разом происходит за сегодня. Помещение было не слишком просторным, однако этого вполне хватало. Я подошёл к окну, вытащив из своих джинс пачку сигарет. Мои руки автоматически потянулись за зажигалкой, и совсем скоро, взяв одну сигарету в рот, я поджёг её, прикрывая пламя ладонью. Я сделал глубокий вдох, впуская едкий дым в свои лёгкие, окутывая их этой греющей пеленой. В тот момент мне казалось, что моя жизнь наконец стала прекрасной. Я был на пути к своей заветной цели, бойко справившись с первым испытанием моей судьбы. Силы переполняли меня, открывая глаза на то бескрайнее поле возможностей, что стали доступны мне теперь. И я бы дальше продолжал ветать в своих мечтаниях, если бы не услышал приближающиеся шаги. С каждой секундой они становились всё чётче, и вот, сейчас я мог увидеть того, кого хотелось бы видеть в этот момент меньше всего. – Ну здравствуй, „пианист-самородок".