а у меня целая империя

- Да бля! – Антон возмущается, всплёскивая длиннющими руками, как крыльями, шумно выдыхает через нос так, словно спор этот длится уже, как минимум, добрую сотню лет. - И незачем так орать, - в контраст совершенно спокойно отвечает Дима, глядя на непутёвого своего подопечного снизу вверх, но ничуть этим не смущаясь, как всегда. В конце концов, интеллект куда важнее роста, вот что. – Просто перестань орать, Антон, и подумай своей головой. Я понимаю, что у тебя там воздух разряженный, и соображать сложно, но ты попытайся хотя бы. Антон умолкает на несколько секунд, напряжённо хмурит брови и громко сопит, изо всех сил стараясь сделать, что велено. Но слишком быстро признаёт бесполезность этих попыток и обречённо опускает плечи. - Да ты можешь мне толком объяснить, зачем мне это нужно? Я совершенно, ну вот ни капельки не хочу угробить пять лет на то, что мне совсем не пригодится. Дима вздыхает, трёт щёку, в какой раз подбирая слова, чтобы достучаться до непутёвой этой шпалы. - Во-первых, - загибает палец, - ты больше никуда не поступишь, с твоим-то ветром в голове. А тут можешь харизмой взять, у тебя её через край. И так уже год проболтался без дела. Во-вторых, - загибает следующий, - это способ зацепиться в Москве. Общага, конечно, не родительский дом, но и столица, как бы, не Воронеж. В-третьих, тебе всё равно нужно высшее образование. А если уж тебя тянет в юмор, то актёрское подойдёт тебе лучше других. Ну и, в-четвёртых, будешь занят и не сопьёшься. Я, опять же, смогу за тобой приглядеть. - Мне, блять, не пять лет. - Ты так в этом уверен? – Дима смотрит с непередаваемой усмешкой, которая Антона невыразимо бесит. – А я вот – не очень. Балбес ты, Антон, смирись уже. Однажды, может, и повзрослеешь, но не в этом столетии – инфа сотка. А у нас круто, тебе точно понравится, если перестанешь капризничать. Ну и книжек почитаешь. - Я читаю книжки, - обижается Антон, которому, конечно же, никаких не пять, ага. – Просто классический театр – совсем не моё. Спорить с ним до того тяжело. Практически невозможно. Поэтому Дима нехотя выкладывает свой последний аргумент, к которому вовсе не собирался прибегать без крайней нужды, но, кажется, вот она. - Мне с твоей мамой поговорить? Антон ожидаемо возмущается, да так, что слов не находит для достойного ответа, и только куксится. - Не надо с мамой, Дим. Это нечестно! - Нечестно, кто б спорил. Но ты не оставляешь мне выбора. Не понравится, господи, просто отчислишься, если найдёшь ВУЗ поинтереснее. С Антоном спорить трудно, но Диму переспорить – это вообще за гранью человеческого. Поэтому Антон, проклиная всё на свете, соглашается на то, чего не хочет совершенно. Вступительные испытания в театральный институт имени Щукина Антон сдаёт слишком легко, что не оставляет шанса отвязаться от этой аферы, прикрывшись неудачей на экзаменах. На собеседовании он нещадно тупит, но, как и предрекал Дима, приёмная комиссия оказывается буквально раздавлена стотонным его очарованием. Даже баллов за ЕГЭ по русскому и литературе трагически хватает для того, чтобы Антон Андреевич Шастун оказался зачисленным на первый курс факультета актёрского мастерства. Коридоры учебного корпуса кажутся, как минимум, бродячими лестницами Хогвартса, и запомнить несколько нужных маршрутов не получается. Хотя бы потому, что не хочется. Единственное, что Антон запоминает с первого раза – дорогу до внутреннего двора, где самые отчаянные студенты курят между парами. Антон курит там и вместо пар, буквально с первого дня ноет о том, что ненавидит это заведение и свою жизнь, но Дима – умудрённый жизнью старшекурсник – остаётся глух к этим стенаниям, злокозненно будит по утрам и следит за тем, чтобы прогулы не удавались. Сволочь, честное слово. Сентябрь – и без того мерзкое времечко – проходит в отвратительном настроении, Антон даже почти не шутит, зато пьёт остервенело, как перед смертью. После сентября, ожидаемо, наступает октябрь, приносит дожди и промозглый ветер, и настроение у новобранца падает ниже самой нижней отметки. Каждый день он просит разрешения – нет-нет, он вовсе не малыш, мы помним! – отчислиться. Обещает найти работу до лета, подыскать учебное заведение повеселее, ну или так пробиться, куда угодно, хоть на телек. Даже в прискорбно унылую команду КВН вступает без намёка на энтузиазм, хоть и становится капитаном практически сразу. Ничто его не радует. - Окей, - немного сдаёт назад Дима, глядя на несчастного своего дружка. – Закончи семестр, я тебя умоляю. А лучше – дотяни до нового года, а там посмотрим. Ну вдруг втянешься? У вас сейчас крутые лекции начнутся, практические уроки – а это весело, клянусь. - Перед всем честным народом червяка изображать, или прыгать в воображаемую шляпу? – С непередаваемым сарказмом уточняет Антон, глубоко затягиваясь дешёвой сигаретой. – Перспективка на миллион, ничего не скажешь. - Ты что, слабак? - Нет. Просто… - Значит, не сдавайся. Чего ты в жизни добъёшься, если будешь такой нюней? Возьмись за команду, наведи шухер, ты же буквально гений в этом. Пожалуйста. Если к новому году не найдёшь ни одной причины - я соглашусь на отчисление. - Обещаешь? - Обещаю. После этого уговора Антон делается немного повеселей, и прогуливает чуть меньше, но так и не запоминает расположения аудиторий, что порядком сбивает график его присутствия на парах. В очередной раз он ёжится во дворе, кутаясь в безразмерную куртку, и с тоской думает о том, что дома было куда веселей. Даже когда мама ворчала. Мамино ворчание пережить можно, а вот Димино – нет, и он, затушив окурок о шершавую стену, нехотя плетётся в сомнительное тепло корпуса. По расписанию – пять минут назад начавшаяся лекция какого-то крутого актёра, закончившего этот вуз сто тысяч лет назад, и Антон планирует вздремнуть под болтовню скучного неизвестного старика, спрятавшись где-нибудь на задних рядах. Выдохнув, Антон открывает дверь в аудиторию и, не взглянув на лектора, пытается прошмыгнуть к заветной галёрке незамеченным. - Здравствуйте. Антон замирает, как мышь, застуканная котом, и медленно-медленно поворачивает голову к кафедре. Некоторые говорят, что для того, чтобы влюбиться, человеку требуется всего минута. Учёные же доказали, что всего за пятьдесят девять миллисекунд человеку наступает пиздец. Полный, кромешный, непреодолимый пиздец, - если дать более точное определение. Человек, в изящной позе сидящий на краю стола, менее всего похож на «скучного старикашку», на вид ему лет тридцать, не больше, и улыбается он мягко и чуть покровительственно, лично Антону. Так, словно рад тому, что тот всё же явился. И глаза у него такие пронзительно голубые, что Антон невольно сглатывает. Антон откровенно пялится на лектора, или кто он там ещё – Дьявол, не меньше, -и просто глупо хлопает глазами. Мужчина лёгким кивком головы отбрасывает и без того идеально лежащую чёлку, и мягким жестом указывает Антону на свободное место в первом ряду. - Вы немного задержались, - с лёгким укором мелодично говорит незнакомец, и Антон слышит лёгкие смешки девочек, на лекцию не опоздавших. - Угу… я это… заблудился. - Рад, что вы всё же нашли верный путь. Как вас зовут? - Меня? - Вас, - улыбается лектор, но Антон пялится на его стройные ноги, обтянутые узкими брюками, и как-то не находится с очевидным ответом. – Я как раз собирался начать знакомство с курсом, так почему бы не начать с вас? - С меня? Лектор теперь смеётся – мелодично и мягко, буквально идеально. Смеются и студенты, и Антон отчаянно краснеет, проклиная собственную тупость. Сердце как-то тошнотворно быстро стучит во всём теле сразу. - Шастун, - говорит кто-то. – Это Антон Шастун. Он у нас вечно везде опаздывает. - Очень приятно познакомиться, Антон. Занимайте своё место, и мы начнём. Не очень красиво заставлять столько людей ждать, пока мы с вами наговоримся. Антон хочет пулей вылететь из аудитории и закурить, но ноги несут его к указанному месту, и он чуть не промахивается задницей мимо жёсткого стула, но всё же усаживается, тут же натягивая на голову капюшон худи, чтобы хоть как-то спрятаться от собственного стыда и обращённых к нему насмешливых взглядов. Впрочем, о нём все быстро забывают, как только лектор отрывается от стола и делает шаг к притихшим студентам. Что-то есть в нём такое, что притягивает взгляды всех присутствующих, особенно – девушек. Одно слово – красавчик. Чертовски обаятельный красавчик с бархатистым голосом и искристым взглядом. - Так, раз все в сборе, давайте познакомимся как следует. Не обещаю запомнить всех сразу, но я справлюсь. Меня зовут Арсений Сергеевич Попов, мне двадцать шесть лет, актёр театра и кино. В прошлом году получил Золотую Маску за роль Гамлета, взял Нику за лучшую мужскую роль пару лет назад. Не то, чтобы я хвастался, просто хочу показать, что у меня есть, чем с вами поделиться. Кто-то присвистывает, девочки начинают мерзко хихикать и перешёптываться, а Антон краснеет сильнее прежнего, хотя бы потому, что понятия не имеет, что это за Ники и Маски. Не студент театрального, а позорище. Всю перекличку он не отводит взгляд от блистающего Арсения из-под капюшона, и отчаянно пытается уговорить собственное сердце биться хоть немного потише. Переговоры оканчиваются провалом. - … вот, например, вы, Антон. Что вы скажете? Антон вздрагивает под внимательным мягким взглядом, и тихо чертыхается. Потому что, блять, таким красивым быть просто незаконно. Чем вообще думала администрация, приглашая такого типа для лекций?! Слушать его может только слепой, честное слово. Хотя, даже без картинки, от одной аудиодорожки голова идёт кругом. - О чём я что скажу? Арсений склоняет голову на бок и опять улыбается с едва различимым укором. - Мне было бы очень приятно, Антон, если бы вы уделили мне немного вашего драгоценного внимания. - Извините, я… это… задумался. Повторите, пожалуйста, вопрос. - Я спросил, - говорит Арсений Сергеевич, прохаживаясь вдоль кафедры, - что, по-вашему, есть актёрское мастерство? В голове несчастного Антона бьётся только «сука, не смей так часто произносить моё имя!» и «суки, не смейте на него так пялиться!», потому что пялятся абсолютно все. Быть может, из-за того, что этот не-человек – довольно крутой актёр, как выходит, а вовсе не потому, что прекраснее него, кажется, вовсе нет никого в целом мире. - А надо честно отвечать, или как-то прикольно? - Желательно, честно. Но если это окажется «прикольно», будет только лучше. - Тогда, - говорит Антон не вполне твёрдым голосом, но смотрит прямо в голубые, как апрельское небо, глаза, - я в душе не е… чёрт, то есть, понятия не имею, что это значит. Типа того, что я первокурсник, откуда мне знать? Вы тут у нас суперзвезда, вот и расскажите. Как всегда, если приходится нервничать, Антон невольно хамит и тараторит, не в силах сдержаться. В голове все мысли путаются в разноцветное месиво. Но Арсений слушает внимательно, задумчиво кивает. - Немного поработать над чистотой речи, и будет вполне «прикольно». Хороший ответ, я люблю честность. И верно, друзья. Все ли мы уверены в своём выборе? Всегда ли можем чётко, как для протокола или интервью, сформулировать порывы своей души? Даже люди, куда старше, успешнее и опытнее меня, зачастую задаются, казалось бы, глупым вопросом «а кем я стану, когда вырасту?». Расти над собой можно бесконечно, и выбранный вами путь может быть только одним из многих. И кто знает, к чему он приведёт? От плотности риторики Антон хватается за голову. Конечно, он не тупица, и все слова ему понятны, как и их суть, но всё это слишком философски для него. Если и дальше всё пойдёт в подобном ключе, он, чего доброго, ёбу даст. Впрочем, Арсений Сергеевич углубляется в свои мысли, втягивая в заумные диалоги студентов, одного за одним, и Антон, ещё толком не осознав с ним приключившегося, бессильно ревнует. Самому так стелить ему откровенно слабо, вот в чём вся беда. Лекция длится, кажется, просто бесконечно, но она заканчивается, и студенты, негромко переговариваясь, начинают тянуться к выходу. Стайка обнаглевших девиц задерживается, чтобы окружить лектора плотным кольцом. От их щебета Антон делается ужасно злым и несчастным, и следующую пару по истории театра он проводит в курилке. Не находит себе места, мается, от табака начинает мутить, но он курит и курит, отчаянно замерзая под мелким мокрым снегом. Кажется, его жизнь кардинально свернула куда-то не туда. Тлеет в груди жалкая надежда на то, что день этот закончится, и завтрашний – непременно похмельный, - будет куда легче и понятней, чем этот. Что безумие отступит, помутнение рассудка пройдёт, и можно будет вернуться к привычному уже нытью и усталости. Ну не бывает же так, что ты жил-жил, а потом голову даже повернуть толком не успел, а уже влюбился по самые уши? Бред какой-то. Да ещё и в мужика, пусть и крышесносно красивого. На остальных парах Антон изо всех сил дремлет на задних рядах аудиторий, даже не пытаясь делать вид, что что-то записывает, или, хотя бы, слушает. Радует лишь ожидание вечера в крохотной неуютной комнате общежития, проведённого в компании пары бутылок пива и Диминого занудства о футболе или чём ещё. Антон – парень упорный и целеустремлённый, если только чего-то по-настоящему хочет, поэтому он входит в комнату с убаюкивающе позвякивающим чёрным полиэтиленовым пакетом в руке, скинув бессменные во все сезоны кроссовки и куртку, падает на скрипучую койку, и долго-долго смотрит в одну точку. - Антон? – Дима, наконец, перестаёт делать вид, что увлечённо читает, и смотрит на своего подопечного поверх очков. - А? - Ты чего? - Пива принёс. - Пить во вторник, это моветон. - Бля, вторник… как-то же мне надо до следующего дожить? А я без топлива не справлюсь, знаешь ли. Антон отмирает, шуршит пакетом, ложкой открывает две бутылки и одну протягивает Диме. - Нет уж, мне завтра надо в себе быть. - Просто возьми. Не хочешь – не пей, не заставляю. Просто не хочу чувствовать себя алкоголиком. Дима пиво берёт, отложив книгу, и садится на свою кровать напротив Антона, смотрит внимательно, как тот за один присест отпивает чуть ли не половину содержимого своей бутылки. - Что стряслось? - Хуй его знает, - не сразу отвечает Антон, пожимая плечами, - я ещё не разобрался. Но что-то стряслось, и я не думаю, что это понравится моей маме. Да и мне самому. - Впечатляющий заход. Что же будет в добивке? - Не знаю, братан, честное слово – понятия не имею. Но, если завтра я не приду в себя, то ответ появится в следующий вторник. - Эм… - Я, кажется, слегка ебанулся. Выглядит Антон, говоря это, так жалобно, что Дима не начинает привычных лекций, а просто наблюдает, как тот допивает пиво, ставит бутылку на пол, открывает следующую, потом третью. Потом – тащится с ним на балкон четвёртого этажа, чтобы Антон мог курить и пространно смотреть в тёмное грязное небо. - Ебаная Москва, - только и говорит он, пьяненько привалившись спиной к холодной стене. – Ебаная ваша Москва. Лучше бы я дома сидел. В крови должен бурлить алкоголь, но в ней, выместив все прочие химические элементы, кипят дофамин, норадреналин и серотонин, хоть сам Антон об этом не имеет ни малейшего понятия. Ему, девятнадцатилетнему, жизнь в столице казалась тяжкой и унылой, но теперь прошедшее этим утром прошлое мнится прекрасным и заветным в своём спокойствии. Ладони противно потеют, а сердце никак не хочет возвращаться к совместимому с жизнью ритму. Глаза у этого, чтоб его сто раз, Арсения Сергеевича, такие невероятные, что смотреть бы в них, не отрываясь, до самой смерти, вот что. Раньше жизнь Антона Шастуна была запутанным клубком разноцветных ниток, неопределённо длинных и совсем коротеньких обрывков, которые он вытягивал, не глядя, но теперь же она обращается в идеально размеченную сетку из семи столбцов и бесконечности строк, в каждой из которых вторник отмечен мигающим красным с надписью «спасите наши души». Ни один из неотмеченных алым квадратиков этой таблицы не откладывается в памяти. - Здравствуйте, Антон, - бесюче мягко говорит Арсений Сергеевич, когда Антон опять вваливается в аудиторию с пятиминутным опозданием. – Подозреваю, что пунктуальность – не ваш стиль? Антон бурчит извинения, но в этот раз, не дожидаясь приглашения, садится на первом ряду. В самом центре. - Сегодня я хотел бы снова поговорить с вами о том, что значит «быть артистом», но в немного другом ключе. Как вы думаете, коллеги, какими качествами должен обладать настоящий артист? Антон выступать и не думает, весь ресурс занимают мысли о том, что носить такие узкие брюки и приталенные рубашки – преступление против человечества. Не разбирая слов, он слышит какие-то ответы, из общей какофонии слов вычленяя только реплики лектора. «Интересное мнение», «согласен с вами», «это, безусловно, важно», «вы правы», и тому подобное бессмысленное. - Может, у вас, Антон, есть мнение? Мне было бы интересно вас послушать. Сердце на миг превращается в тонкую звенящую струнку, которая лопается под натиском мягкой выжидательной улыбки, и Антон опять натягивает на голову капюшон. Но сегодня он не покажется этому невероятному человеку таким кретином, каким показал себя в прошлый раз. Правда, в голове не отыскать ничего сносного, и Антон трёт взмокшие ладони о джинсы. - Ну… эм… возможно, нужно себя ненавидеть. Мысль озвучивается как-то без ведома хозяина, а Арсений Сергеевич даже останавливается на полушаге и внимательно смотрит, ожидая продолжения. Интерес – искренний и неподдельный – читается в его светлых глазах так ярко, что Антон чувствует совершенно нелогичный прилив сил, и просто говорит, не задумываясь: - Я имею в виду, что человек должен очень сильно себе не нравиться таким, каков он есть, чтобы изо всех сил стараться казаться кем-то другим. Становиться кем-то другим, пусть и на время. Наступившая в аудитории тишина давит на уши, но Антон просто отсекает от себя весь окружающий мир, цепляясь только за задумчивое лицо лектора. Арсений Сергеевич чуть сводит брови к переносице, присаживаясь на край стола, но не отводит от Антона взгляд. - Интересно… знаете, Антон, я никогда о таком не задумывался. Но вы дали мне серьёзную почву для размышлений. Не взялся бы утверждать, что это справедливо для каждого артиста, но, в какой-то мере, должно быть, вы правы. Это действительно интересная мысль. Что же… И как у вас с этим? Вы себе нравитесь? «Да», - думает Антон. - Нет, - говорит Антон. - Значит, у вас может получиться, если следовать вашей логике? Нравится вам становиться кем-то другим? - Хрен его знает. Я не пробовал. - Отлично! – Бог знает, чему радуется лектор, даже хлопает в ладоши. – Значит, настало время для первого задания: в следующий вторник каждый из вас, кто будет готов, выйдет сюда, и покажет небольшую сценку, показывающую, кем бы вы хотели быть. Ограничение будет только одно – нельзя использовать слова. Покажете это своим телом, мимикой, жестами. Это будет очень любопытным экспериментом. Антон, естественно, показывать ничего не собирается. В тонкую полоску скотча, соединяющую два обрывка киноплёнки с одинаковой пометкой «вторник», втискивается несколько напряжённый вопрос Димы «ну как, понял, что с тобой?», и короткий тихий ответ Антона «я, кажется, влюбился». Все последующие расспросы он просто игнорирует. - Мы вас ждали, - с улыбкой говорит Арсений Сергеевич, сегодня одетый в какой-то стариковский серый свитер и чёрные джинсы, когда Антон входит в аудиторию и тут же спешит к своему месту. – Кажется, ваши опоздания становятся маленькой доброй традицией наших встреч. Антон ловит себя на том, что по-идиотски улыбается, вместо ответа. Пока девушки и парни, робея, выходят на импровизированную сцену и показывают свои невпечатляющие сценки, Антон сидит, подперев щёку рукой, и улыбка не сходит с его лица. Арсений Сергеевич наблюдает за каждым студентом внимательно, пытается отгадать суть, даёт комментарии, хвалит. Антону буквально до смерти хочется похвалы тоже, и он даже вышел бы, опозорился, как прочие, просто дело в том, что он понятия не имеет, кем хочет быть. Каким. Как это показать. Арсений Сергеевич даже не просит его выйти, кажется, что-то о нём поняв, и от этого Антону делается грустно. Он сидит в той же позе, только не улыбается больше, даже тогда, когда последняя студентка выходит из аудитории. Арсений Сергеевич замечает его не сразу, но, заметив, опять улыбается, чуть вопросительно. - Антон? - Да? - Перерыв скоро закончится. Признаться, я бы хотел, чтобы вы опаздывали только на мои лекции. Люблю, знаете ли, быть исключительным. - О, с этим вы справляетесь. Лектор улыбается шире, плавным и явно отточенным жестом поправляет каштановую чёлку. - Это комплимент? - А хуй знает. - Вы бы всё же попытались не сквернословить. Ничего против мата не имею, но есть некоторая этика. И даже осаживает он мягко, так, что не злиться и бунтовать в ответ хочется, а как-то, что ли, исправиться. Стать лучше, не разочаровать. - Извините. Никакого мата, окей, я понял. - Идите, Антон, - просит личное проклятье, кивком головы указывая на дверь. – Нам обоим нужно успеть подготовиться к следующей паре. Антон вылетает из аудитории, как пробка из бутылки взболтанного шампанского, красный до кончиков ушей. Чёрт, он совсем, совсем не планировал так беспощадно палиться! Как же теперь восстановиться в насмешливых светлых глазах? Каждый раз хочется быть круче, а выходит только херня какая-то. - И что, - с известной долей лукавства спрашивает Дима вечером в среду, когда Антон опять просто пялится в стену, - сегодня даже не будешь пить? - Не буду. - За ум взялся? - Да хрен знает. Как-то мне вообще ничего не понятно. Домашку, что ли, сделать?.. Дима даже протирает очки полой футболки, глядя на своего недотёпу-подопечного – издевается. - Да ты ли это, дружочек? Скажи мне, умоляю, кто эта ведьма, так легко сделавшая то, чего не смог добиться я? Я ей памятник поставлю. Антон краснеет и отводит взгляд. Врать Диме, как и врать в принципе, он не привык, но сейчас правда кажется слишком ужасной даже для него самого. - Ну… слушай, я не готов об этом говорить. - Неужели, она ещё не пала под натиском твоего убойного очарования? В жизни не поверю – девчонки всегда на тебя вешались гроздьями. А эта? Такая стойкая? - Да там без шансов. Наглухо. - Отшила? - Я не говорил ничего. И не скажу. Дима хмурится, а потом садится рядом и как-то отвратительно участливо хлопает по плечу. - Такая крутая деваха? - Не «деваха», - тихо говорит Антон и сильнее отворачивается. Сердце набатом бьёт в груди. - Окей. Девушка, так лучше? - Лучше бы девушка. Слушай, давай не будем? Я правда не готов об этом тебе рассказать. Дима хмурится очень сильно, но вспоминает, что он – старший, и вообще, лучший друг, и затыкается, хвала ему. До следующего вторника Антону никак не дожить, и он, ошарашив преподавателя по литературе сносно написанным эссе, вовсе не понимая, чего ради, идёт к заветной аудитории в перерыве между пятой и шестой парами в пятницу. Надеется, что та окажется заперта, но дверь поддаётся, и Антон входит, затаив дыхание, спрятав руки в карманы. Арсений Сергеевич, сволочь последняя, оказывается сидящим за своим столом и что-то читающим. Антон делает несколько шагов и просто садится на своё привычное место, не произнося ни слова. Самый красивый во вселенной мужчина поднимает на него удивлённый взгляд только через несколько минут. - О… Антон? Я могу вам чем-то помочь? - Нет, наверное. - Вот как, - Арсений Сергеевич кажется сбитым с толку. – Что же, в таком случае, вас привело сюда? Антон чуть было не отвечает, что знает это только хуй, но вовремя себя обрывает и просто пожимает плечами. - У вас всё в порядке? - Нет, - честно отвечает Антон, и тут же протестующе качает головой. – Не отвлекайтесь! Можно, я просто посижу тут несколько минут? Я не буду мешать, а вы делайте, что вы там делали. Можно? Обладатель всё ещё Антону неизвестных премий, едва привстав, садится обратно, и пристально смотрит на своего студента. - Пожалуй, в этом не будет ничего плохого. Но у вас точно ничего не стряслось? - О, ещё как стряслось, иначе и не скажешь. Но я просто тут посижу, хорошо? - Конечно, если вам это поможет. Не поможет, а сделает только хуже – Антон это знает, когда подпирает щёку рукой, и принимается просто смотреть, как Арсений Сергеевич возвращается к чтению, как вносит правки в чуть измятые листы, задумчиво покусывая кончик карандаша. Минуты сливаются в одно неразборчиво пятно, а Антон всё смотрит и смотрит, и сердце в нём словно становится больше с каждым ударом – вот-вот перестанет помещаться в груди. Вдруг представляется, как он сам сидит на этом чёртовом столе, и, без тени стеснения, обнимает этого с виду хрупкого и неуловимо по-женски изящного мужчину за плечи, отвечая на его горячие поцелуи. Видение заставляет кровь буквально вскипеть, и Антон промаргивается, отгоняя неуместные мысли, а Арсений Сергеевич вдруг смеётся. - Что вы думаете о Шекспире? От неожиданности Антон распрямляет спину и несколько раз моргает. - Что? - Шекспир, - повторяет лектор, весело рассматривая листок, который держит в руках. - Ну… он классный? - Достойный эпитет, - снова смеётся Арсений Сергеевич, а потом буквально простреливает Антона насквозь весёлым внимательным взглядом, от которого у последнего по спине пробегается стая мурашек, размером с кулак каждая. – Что же о Гамлете? Конечно, Гамлета Антон не читал, но смотрел фильм Козинцева, и вот теперь отчаянно пытается вспомнить сюжет, чтобы, хотя бы в этот раз, не выглядеть дебилом, не могущим связать и двух слов. - Ну так сразу и не скажешь. Судьба у парня незавидная, да и кто будет судить поехавшего? - Однажды я привыкну к подобному сленгу… Но в целом, я вас понял, и мнение скорее разделяю, чем нет. Но вы только послушайте, что пишет о нём студент, на минуточку, четвёртого курса. – Арсений Сергеевич даже прокашливается, и дальше декламирует торжественно и выразительно, от чего Антон чуть не скулит в голос: - «Гамлет, принц Датский, был бездельником и слишком хотел привлечь к себе внимание, избрав для этого весьма замысловатый путь, изображая безумие…» И верно – безумие. Каково? И этот человек собирается играть на сцене… Получается, я играл бездельника и притворца, сам того не зная. - Ну… - Антону кажется, что это диалог, а не монолог, и весь мысленно подбирается, выуживая из головы более-менее достойные слова. – Чувак, видимо, просто ничего не понял из прочитанного. Ну или сам хотел привлечь ваше внимание, избрав для этого замысловатый путь тупицы. - А вы строги, - улыбается Арсений Сергеевич поверх листка. – Вы во всём столь категоричны? - Да нет, - Антон как-то теряет пыл и уверенность, сутулится. – Просто говорю очевидное. - Не соглашусь с вами. Но лишь из-за педагогической этики – мне называть студентов тупицами не положено. А вот учить их, как раз, полагается, - тяжкая моя судьба. Поняв услышанное, Антон расплывается в широкой улыбке, довольный этой завуалированной похвалой. Наконец-то, похвалой! - И таких «шедевров» у меня целая стопка. - Сочувствую. - Спасибо, мне приятно ваше участие. Вам не пора на пару? - Я прогуливаю, - честно говорит Антон и демонстративно разваливается на столе так, чтобы можно было смотреть на собеседника. - Ни стыда у вас, Антон, ни совести. А скоро экзамены, между прочим. - Да сдам, как-нибудь. - Уверены? - Нет. Но я, если честно, не очень своим местом дорожу. - Да? Печально это слышать. - Простите. Арсений Сергеевич медлит немного, потом откладывает сомнительное чтиво, встаёт и потягивается, сладко прикрыв глаза. Антон смотрит на это и очень хочет напиться и заплакать – в любой последовательности. - Позволите личный вопрос? - Конечно. - И вот таким… хм… вот таким – вы себе не нравитесь? - Каким? - Безалаберным, - почти ласково говорит Арсений Сергеевич, и улыбка его больше подходила бы кардинально противоположным высказываниям. – Безответственным. Искренним, и, - позволю себе предположить, - свободолюбивым. Или вы не такой? - Я не знаю, какой я, - оглушительно честно говорит Антон, и сам удивляется своей откровенности. – Я пока не разобрался. - Что ж. Вы осознаёте это, а это уже немало. Вы себя найдёте, и – поверьте мне на слово, - эти открытия вам точно понравятся. Я кое-что понимаю в людях. - О… вот как… ну, было бы круто. Осталось до этого момента дожить. - Этот момент и будет длиться всю жизнь, так что не опоздаете, хотя бы с этим. - Я только к вам опаздываю, как вы и просили. И это правда – теперь Антон старается изо всех сил быть хотя бы сносным студентом, чтобы не разочаровать единственно важного преподавателя. - Это очень мило. Антон, не подумайте – мне искренне нравится с вами беседовать, но у меня куча работы, а сегодня хотелось бы ещё попасть домой. - О… Чёрт, сорян. В смысле – извините, да. Я пойду тогда? - Идите. Хороших вам выходных. - И вам… И вам, да. Антон не отправляется в общагу сразу – просто идёт, не выбирая маршрута, натянув капюшон куртки на самые глаза, чтобы снег не попадал в лицо, и пытается осознать то, что представлял, глядя на погружённого в работу лектора. Осознать то, что, кажется, влип безвозвратно. Что хочет… целоваться. И не только целоваться – хочет занять все мысли, хочет забрать себе всё внимание, всё время, всего целиком, быть интересным, нужным, важным… А ночью, ворочаясь без сна, вдруг понимает, что хочет секса. Не просто переспать разочек, а стать постоянным и единственным… как это называется… любовником? Слово это окончательно выбивает и без того ненадёжную почву из-под ног. - Дим? Дим, братан, ты спишь? - Ну… - зевает Дима, - кажется, нет. - Дим, мне пиздец. Всё, полный и окончательный. Пошли курить? - У меня есть выбор? - Нет. Кряхтя, но не споря, замечательный лучший друг встаёт, одевается кое-как, напоминает надеть куртку, а потом ёжится на ночном холоде и до хруста зевает. - У вас Попов лекции читает? - И не только лекции. Странный мужик, но вещи говорит толковые. - Мне пиздец, Дим, - жалобно в какой раз повторяет Антон, смачно затягивается и долго не выпускает дым из лёгких, пока на языке не начинает горчить. - Расшифруй, пожалуйста. Я в твоей башке спросонок копаться не могу. - Ты меня любишь? – вместо ответа спрашивает Антон. - Люблю, естественно. - Дим, пожалуйста, только не отворачивайся от меня. - Да скажи ты толком, что стряслось-то? Пиздец, я понял, но при чём тут Попов? Антон трёт лицо ладонями, дым от сигареты попадает ему в глаза, и он чертыхается – как может оттягивает момент признания. - Ну ты же уже понял сам! - Не уверен… ну то есть, пока логически выходит только то, что вряд ли может быть правдой, так что… - Дим, мне… - … пиздец. Полный. Категорический. Это я усёк. Ты что, в него втюрился? Слышать со стороны то, что и самому себе сказать страшно – сравни оплеухе, и Антон жмурится, затягиваясь с тройной силой. Но всё же кивает – мелко и напугано. - По уши. - Ох, блять. – Только и говорит лучший друг Дима, и долго-долго молчит. – Тебе же, вроде, всегда девчонки нравились? - Нравились. - Но он точно не девчонка. - Решительно не девчонка. - Да, это пиздец. Полный пиздец. Он же тебя старше на вечность. - На семь лет всего. - «Всего»! Бляха, Антон! Ну что ты удумал? Вечно тебе надо изъебнуться как-то не по-людски. Что, девушек кругом нет нормальных? Он же препод! Он же звезда какая-то там! Да хер с ним с этим, Антон, мы о мужике говорим! - А то я не в курсе! Блять, не надо было тебе рассказывать! Антон – взвинченный, напуганный, горячий и нервный, смотрит Диме прямо в лицо яростно, и позорно шмыгает носом. И это как-то меняет вектор Диминого настроения. Он вдруг весь делается мягче, и смотрит мягче, заглядывает в блестящие глаза, словно пытается найти в них что угодно, говорящее о том, что всё это несерьёзно, шутка какая-нибудь тупорылая. - Проехали, всё, забудь. Только маме моей не рассказывай. - Ебанулся? Я хоть раз тебя выдавал? Антон, уймись. Давай, докуривай, у меня есть спрятанная от тебя бутылка красного. - Ты это серьёзно всё? – спрашивает Дима, когда пропахший табаком Антон отпивает несколько хороших глотков прямо из горлышка. - Пиздец, как я хотел бы, чтобы это было несерьёзно, Дим. Мне, думаешь, самому радостно? Думаешь, я не понимаю, во что вляпался? Думаешь, мне классно от того, что я, выходит, гей? Блять… Антон роняет бутылку, которую Дим ловко подхватывает, и сокрушённо закрывает лицо руками. - Блять-блять-блять… Я просто не понимаю, как это вышло… Дим, я не хотел! Я не хочу, Дим, быть каким-то уродом извращенским! Он меня на лекциях всё трясёт, спрашивает, каким я хочу быть… Нормальным! Я хочу быть нормальным… В девочку влюбиться, как все, жениться потом, всё вот это вот… Дим, я не знаю, как выбраться из этого! Дима теперь молчит очень осторожно, очень внимательно. Отпивает немного вина, подбирает слова, пытается в себе разобраться – новости оглушительные, и сразу сгруппироваться не получается никак. - Давай немного притормозим? - Ты теперь от меня отвернёшься ещё… И я даже осудить тебя не могу! Нахрен тебе водиться с извращенцем… - «Извращенец», это тот, Антон, кто детей насилует, или собак. Давай притормозим немного, пожалуйста. Я… Я понятия не имею, что делать, пока что – не имею понятия. Но отворачиваться от тебя не собираюсь. Слышишь, придурок? Я с тобой полжизни дружу не из-за того, что ты девочек трахаешь… Фу, блять. Мне всё равно, с кем ты спишь или хочешь спать, давай так. Сейчас я оперативно смирюсь, и мне будет всё равно. - Он такой красивый, - глухо из-за прижатых к лицу ладоней говорит Антон, тараторит взвинчено. – Просто ебанись, какой красивый… И ещё какой-то, я не могу это описать, но он настолько особенный, что я жить не могу. Ничего не могу, только о нём думаю. В башке каша вечно – ты бы видел, как я всякий раз позорюсь, если он спрашивает меня о чём-то: ууу-эээ, как обезьяна обдолбаная. И краснею всё время, и улыбаюсь, как кретин. Опаздываю ещё всё время. А он не сердится! Только улыбается, так ласково улыбается, что у меня поджилки трясуся. - Ну… харизматичности ему не занимать. Ну и парочка из вас вышла бы… - Не выйдет из нас ничего. А он ещё меня всё время по имени называет, к месту и не к месту, и говорить заставляет больше, чем остальных. Словно издевается. Пиздец, Дим, у него такие глаза безумные… Не бывает вообще таких голубых глаз! И ноги такие, я всё время пялюсь. - Антон, - Дима говорит и осторожно улыбается. – Ты очень сильно в него влюблённый – в жизни тебя таким не видел. Даже когда ты по Ирке сох – и близко такого не было. - Не было, - жалко соглашается Антон. - Ох, горе ты моё. Давай, хватит истерить. Выпей, успокойся, хоть немного. Ну мужик и мужик – не коза, и слава богу. И не я, что прекрасно. Остальное – вторично. Слышишь, ты? Антон, пожалуйста, успокойся. Вот так, пей, молодец. И учись хорошо, чтобы он тобой был доволен. - Вечно ты занудствуешь, - бурчит Антон, но кривенько улыбается. - Ну вот такой я. А чего ты ждал? Я – это я, ничего не попишешь. А ты – это ты. И, знаешь что? Если этот твой Арсений окажется клиническим придурком, который на тебя не западёт – я разобью его красивенькое лицо. - Не надо. - Надо. Но, Антон. Я тебя знаю, ты же упорный, если уж загорелся. Но тут уж тебе надо осторожничать. Не забывай, что помимо прочего – он твой преподаватель, и, думаю, он дорожит своей репутацией. Антон слушает внезапно принявшего его новости друга, и разрывается между двумя, кажется, равносильными чувствами – нежной тревогой к Арсению Сергеевичу, и огромной болезненной благодарностью Диме. - Я… я ничего ему не скажу. Никогда ничего не скажу, и все репутации останутся чистенькими. - Скажешь, - тихо спорит Дима и даже качает головой. – Знаю, что хочешь молчать, и даже пытаться будешь. Но всё равно скажешь – я тебя знаю. Молчание и сдержанность – не твоё. Так что просто постарайся подгадать хоть немного сносный момент, ладно? Антон вдруг улыбается, широко и дурашливо, притворяется, что ему легко сейчас: - Ничего страшного не произойдёт. Ты его видел? Он стопудово привык к тысячам признаний, так что знает, как выкручиваться и вежливо посылать. Не переживай, я в надёжных руках. В следующий вторник Антон заходит в аудиторию с тихим «а вот и я», и отвечает на мягкую улыбку Арсения Сергеевича, смотрящего на него каким-то совершенно непередаваемым ярким взглядом. - Антон, может, вы уже готовы показать нам миниатюру? Если будете всё время отсиживаться за партой, мне будет максимально сложно поставить вам зачёт. Если честно, вы единственный, кто ещё не выполнил этого задания. Антон млеет и опять безбожно тупит под этим взглядом, улыбкой, от мягкого бархатистого голоса, не сразу соображает, что ответить. - Я… можно, на следующей неделе? Я подготовлюсь, честно-честно. Вообще-то, он готов уже, но зрители его порядком смущают. Арсений Сергеевич согласно кивает и шутливо грозит пальцем, мол, только попробуй меня обмануть. В этот раз Антону максимально тяжело сосредоточиться на лекции, голова забита совсем другим: у Арсения Сергеевича потрясающе изящные, подвижные руки, хрупкие чуткие пальцы. Он весь какой-то хрупкий с виду, тоненький, но изнутри волнами исходит не поддающаяся описанию твёрдая уверенная энергия. Антон просто растекается по парте и смотрит, смотрит, смотрит, не отрываясь, и преподаватель не задаёт ему больше ни одного вопроса, словно разрешает расслабиться немного. В четверг Антон сдаётся сам себе, и опять идёт в заветную аудиторию вместо последней пары. Арсений Сергеевич встречает его в дверях, немного удивлённо улыбается. - Антон… Я могу чем-то вам помочь? - Я… я просто хотел… - Простите, но я спешу. У меня есть буквально пара минут. - О, нет, конечно, не буду задерживать. Антон краснеет и отходит на шаг в сторону, пропуская лектора. В нос буквально нокаутом бьёт лёгкий запах его парфюма – что-то терпкое с кислинкой, и от запаха этого голова начинает кружиться. - Боюсь, вам придётся идти на пару. - Да… Ладно, хорошо, я пойду. Антон едва переживает выходные и непростые понедельничные пары, мается, словно в горячке. Мозг плавится и решительно отказывается воспринимать какую-либо информацию извне, что отмечают и преподаватели, и одногруппники. К вечеру решительность его достигает своего пика, и, с трудом делая каждый вдох, он неуверенно поворачивает ручку заветной двери. Пары уже час, как закончились, но Арсений Сергеевич оказывается на месте, кажется, заполняя журнал. - Арсений Сергеевич? – Антон заглядывает в приоткрытую дверь с самым невинным видом. - Добрый вечер, Антон. Вы ещё тут? На вас не похоже. – Он улыбается коротко и несколько устало. – Что-то случилось? - Да нет, всё в порядке. Я как раз домой шёл, но меня попросили к вам заглянуть. Вахтёру зачем-то нужен ключ от этой аудитории, вот, и я должен его отнести. Они сами потом закроют, так что… - Вот как? Что ж, смотрю, вы потихоньку вливаетесь в жизнь института. Конечно, вот ключи. Антон подходит, едва переставляя ноги, подхватывает ключ, на коротенький миг прикоснувшись к тёплой ладони, и от этого прикосновения вздрагивает, и уши его немедленно вспыхивают. - Хорошего вам вечера, Антон. - О… да, ага. Хорошего. Уговаривая себя не сворачивать с намеченного маршрута, Антон идёт к двери, но, вместо того, чтобы выйти, вставляет ключ в скважину и дважды проворачивает его в замке. Ну вот и всё, теперь им никто не помешает. Разобрав звук, Арсений Сергеевич опять отрывается от журнала, и в светлых его глазах коротко мелькает удивление. - Антон? Антон же, коротко выдохнув, как перед глотком чистого спирта, решительно подходит к кафедре, и смело смотрит прямо в глаза. - Можно, я покажу вам то, кем хочу быть? Я готов. - Сейчас? - Да, сейчас. - О, выходит, вас смущает публика? - Не знаю, - Антон коротко прикусывает губу. – Нет, наверное. Просто я хочу показать это только вам. Это личное, знаете ли. - Что ж, - лектор закрывает журнал и встаёт со своего места, явно готовый уделить студенту всё своё внимание. Антон от этого ликует внутри, как ещё никогда. – Я действительно очень хочу посмотреть. Антон кивает, отметая последние сомнения, и решительно подходит к преподавательскому столу, садится на него и шумно выдыхает через нос. - Без слов. - Таким было задание, - кивает самый красивый на земле мужчина. Антон кивает опять, на несколько секунд прикрывает глаза, и со стороны может показаться, что он входит в роль. Решившись, наконец, он смотрит преподавателю прямо в глаза, и вытягивает руку, дёрганным движением кисти манит к себе, просит подойти. Когда Арсений Сергеевич понимает это и медленно подходит, не прерывая зрительного контакта, воздух начинает искриться электричеством запредельного напряжения. Конечно, конечно, они оба чувствуют это. Арсений Сергеевич делает шаг, ещё один и ещё, пока не оказывается так близко, что Антон может разобрать даже поры на его коже. Без слов. Без слов он тянет руки, кладёт их на напряжённые в ожидании плечи лектора, притягивает к себе, и, не медля больше ни одного мгновения, целует, и губы его предательски дрожат, как у несмышлёного неопытного подростка. Он прижимается губами к сухим напряжённым губам, закрывая глаза, и целует так, словно от этого зависит его жизнь. Конечно, Арсений Сергеевич не отвечает на этот наглый, запретный, неправильный в своей сути, слишком горячий и отчаянный поцелуй, целых несколько секунд, растягивающихся в вечность. Но вечность проходит, и Антон чувствует тёплые ладони на своей пояснице, и буквально задыхается, когда чувствует тёплый язык с едва уловимым кофейным привкусом на своих губах. Поцелуй превращается не в воровство, но во взаимное таинство, и это, безусловно, лучшее, что когда-либо с Антоном происходило. Арсений Сергеевич перехватывает по праву принадлежащую ему инициативу, прижимает к себе, одну руку запускает в непослушные волосы своего студента, и целует, целует, кажется, забывая вдохнуть. Но всё, рано или поздно, заканчивается, и Антон – взвинченный, расплавленный до головокружения, утыкается носом в плечо преподавателя, делает шумный прерывистый вдох. - Вот, - тихо говорит он, - кем я хочу быть. - Ох, Антон… - чуткие пальцы перебирают волосы на горячем затылке, не оставляя и шанса отстраниться, а тихий нежный голос звучит прямо в пылающее ухо. – Антон, что же ты делаешь, глупый… - Выполняю задание. Целую человека, в которого по уши влюблён. Его честность может быть катастрофически обезоруживающей, вот как сейчас. Арсений Сергеевич никак не отпускает, гладит по сутулой спине, перебирает непокорные волосы, мягко касается чуть влажными губами горячего виска, бьющейся под тонкой кожей жилки. - Антон… - Я знаю. – С оголёнными нервами, с распахнутым сердцем становится страшно и отчаянно хочется защититься. – Я всё знаю, не маленький. - Маленький, - спорит Арсений Сергеевич с привычным нежным укором. – Маленький и горячий. - Мне девятнадцать, вообще-то. - С ума сойти, - Антон слышит улыбку в тихом густом голосе. – Что же ты делаешь, а?.. Антон, я… Антон перебивает, борясь с желанием зажать уши, но не отстраняется ни на миллиметр. Сердце в его груди стучит так оглушительно, что стук этот, кажется, должен быть слышен во всём городе, во всём мире. - Не надо. Пожалуйста, не надо вот это вот всё говорить. Я сам уйду, сейчас, ещё минуту и я сам уйду. Просто не прогоняйте меня. - Куда ты уйдёшь? – мягкие короткие поцелуи рассыпаются по виску, скуле, напряжённому лбу, словно успокаивают. - Какая разница? - Ох, святая Мария… Видит Бог, я этого не хотел. Какое «прогнать», ребёнок? Тебя и отпустить просто нельзя, а то наделаешь глупостей. - Не наделаю. Просто напьюсь. Арсений молчит маетно, словно сам с собой о чём-то спорит, но Антон все силы тратит на то, чтобы запомнить эти секунды в мельчайших подробностях, и никак не помогает принять важное решение. - Хорошо, напивайся. Но, под моим присмотром. - Что? - Я твой преподаватель, Антон. Я за тебя отвечаю. - Пиздец вам, если кто узнает. - Тут ты прав. И, пожалуйста, не матерись в институте. - П… простите? - А говоришь, что не ребёнок, - Арсений Сергеевич тихо смеётся, и его мягкие надёжные руки исчезают, и тепло исчезает, оставляя Антона куда хуже, чем просто голым. – Зачёт принят, ты хорошо справился, удивил меня. Пожалуй, это было лучшее выступление. Антон неловко усмехается, прячет взгляд, нещадно краснеет, и ему кажется, что сейчас на него – извращенца, придурка, наглеца, - смотрит весь мир. Смотрит и осуждает. Но в аудитории нет никого, кроме них двоих, и Арсений Сергеевич, чтоб его с его участливостью, смотрит мягко и, кажется, не собирается сердиться. - Поехали. И, пожалуйста, не спорь. Антон умеет быть послушным, хоть до встречи с этим невероятным человеком и не подозревал за собой ничего подобного. Но, как выяснилось, он умеет, поэтому не спорит, не задаёт вопросов, просто идёт за своим преподавателем, нервно курит в холодный воздух, пока тот прогревает машину, потом пристёгивается и изо всех сил просто смотрит на свои руки, не произнося ни слова. В голове туго бьётся оглушительная пустота. - Так, - спокойно, словно ничего необычного не происходит, говорит Арсений Сергеевич, пропустив в квартиру неожиданного своего гостя. – У меня есть красное вино и, кажется, немного виски. Безусловно, я не имею права тебя спаивать, но ты же всё равно будешь пить. Я, лично, не готов к крепкому алкоголю, потому что утром мне нужно быть на первом чтении сценария нового фильма. Но ты… - Я могу не пить. Арсений, мать его, Сергеевич, только качает головой, мол, не выдумывай, кивком головы указывает на первую дверь, за которой оказывается небольшая и как-то непонятно уютная гостиная: диван, телек на стене, куча фотографий на стенах. - Проходи, я сейчас соображу, чем можно закусывать, и приду. Антон проходит в комнату, забирается на диван, подобрав ноги, и как-то ошарашенно рассматривает стены. Почти на всех фотографиях – хозяин квартиры: на природе, в институте, на театральной сцене, в съёмочных павильонах и в фотостудиях. На каждой – каждой! – фотографии он выглядит больше, чем идеально, и Антон буквально сгорает от едва сдерживаемого желания украсть хоть одну. Но преступления не получается – Арсений Сергеевич входит в комнату, ставит на пол у дивана бутылку вина, два бокала, тарелку с нарезанным неровными кубиками сыром, а потом просто садится рядом. И только сейчас Антон замечает, что он напряжён так сильно, что каждая мышца в нём буквально гудит. - О… чёрт, ну мне же не нужно было соглашаться… - Какие фильмы ты любишь? – голос старшего остаётся спокойным и мягким, но Антон понимает, что стоит перестать причитать. - Я? Не знаю… глупости всякие. - Супергерои, например? - Например. Или Бойцовский Клуб. - Неплохо. А ты видел Начало? - Начало чего? Арсений Сергеевич смеётся так, что слушать бы и слушать, до скончания всех времён. Антон краснеет, опять попав впросак. - Это название фильма. Не самый лучший на земле, но довольно интересный. Антон не спорит и, пока хозяин квартиры ищет нужный фильм, берёт вино и разливает по бокалам, немного проливая мимо, себе на руку, и стыдливо слизывает красные терпкие капли. С первыми звуками фильма, Арсений Сергеевич встаёт, чтобы погасить свет, садится рядом и берёт свой бокал. - Мы просто посмотрим кино, хорошо? Пожалуйста, постарайся расслабиться. Антон только кивает, но расслабиться даже не пытается. Он слепо смотрит в экран, не разбирая вообще ничего, и только пьёт вино большими глотками, вскоре наливая себе ещё – да, он целеустремлённый. Арсений Сергеевич его не останавливает, тоже садится, скрестив ноги, и выглядит максимально расслабленным, хоть и звенит изнутри до сих пор. Если бы Арсений Сергеевич сидел хотя бы чуточку дальше, было бы проще дышать. От волнения вино быстро даёт в голову, расфокусирует внимание, и Антон не замечает того момента, когда проклятье его оказывается ещё ближе. В голове взрываются оглушительные салюты, когда нежные руки неторопливо скользят по острой коленке, по вздымающемуся от тяжёлого дыхания боку, по груди и шее… А потом пустой уже бокал выскальзывает из пальцев, когда мягкая эта ладонь пальцами чуть давит на скулу, прося повернуть голову. Этот поцелуй выходит совсем другим – мягким и вдумчивым, неторопливым и куда более откровенным. В безопасности запертой квартиры Антон ловит настроение, и просто тонет, тонет, тонет в совершенно незнакомой, непривычной нежности. Он просто целует, приоткрывая рот шире, позволяя всё и сразу, несмело тянет руку, легко прикасаясь к чужому колену. - Арсений Сергеевич, - жалобно выдыхает Антон, но понятия не имеет, что собирается сказать дальше. - Уже второй раз ты называешь меня по имени. Как в одном человеке, в тихом его шёпоте может умещаться столько нежности? И разве можно быть таким ласковым с едва знакомым глупым мальчишкой? Голова у Антона кружится так сильно, что он просто глупо улыбается, слизывая с нижней губы отзвук поцелуя. - Будешь ещё пить? - Нет… Мне, кажется, хватит. - Полфильма уже прошло, - вдруг замечает Арсений Сергеевич и тянется за пультом, чтобы запустить его с начала, а Антон, обессиленный всем происходящим, просто стекает головой на диванный подлокотник, и шумно выдыхает. – Устал? - Нет, просто голова кругом. Хочется задать сто тысяч вопросов, сходящихся в один смысл «почему вы это делаете?», но язык словно распухает во рту, а горло забывает, что такое звук. Антон и в этот раз не пытается уследить за сюжетом на экране. Точнее, он попробовал бы, но, чёрт побери, Арсений Сергеевич просто устраивается рядом, обнимает со спины, кладёт руку на напряжённый живот, и молчит. Словно ему этот дурацкий фильм очень интересен. А потом Антон слышит его тяжёлый вздох, но не успевает напрячься – тёплые губы прихватывают мочку уха, так, словно это вот всё – уже давно привычное занятие. Словно они так каждый вечер проводят. Арсений Сергеевич словно лениво гладит по животу, пальцами путаясь в складках толстовки, терзает полыхающее ухо нежностью, непозволительной и волнующей, мягко прикусывает мочку. Антон от этого с ума сходит, ему хочется хныкать, хочется убежать и спрятаться, хочется повернуться и снова поцеловать, и внизу живота затягивается тяжёлый горячий узел: тело совершенно однозначно реагирует на легчайшие прикосновения. Он только дышит всё чаще, закрывает глаза и кусает губы, чтобы просто оставаться в сознании. Нет, он не боится – этому человеку он готов позволить всё, что угодно: хоть раздеть, хоть нож между рёбер вонзить – лишь бы не отпускал, не оставил одного. В голове поднимается низкий густой гул, а сердце, как птичье, трепещет в груди, захлёбываясь горячими, отчаянно глупыми чувствами. В безвременье томительной сладкой пытки Антон забывается настолько, что опять упускает момент, когда теплые мягкие пальцы пробираются под толстовку и, словно вопросительно, скользят по горячей коже подтянутого плоского живота. - Антон… - Да, - не дожидаясь вопроса, отвечает Антон, и с трудом шумно сглатывает. - Ты удивительный, - течёт в истерзанное лаской ухо, - самый необыкновенный… Наверное, за эти слова Антон и душу бы продал, но они достаются ему просто так, как подарок на ещё неблизкий двадцатый день рождения, и это, чёрт побери, так хорошо. Больше не спрашивая разрешения, под спутанные голоса героев фильма, Арсений Сергеевич очень осторожно, мучительно неторопливо пробирается пальцами, обласкав живот, под резинку спортивных штанов, и Антон вздрагивает всем телом. - Нет? - Да. Ласки хочется до спазма в животе, в котором не ощущается ничего, кроме удушливого возбуждения, совсем не такого, как бывало раньше: ни в кого раньше Антон не был так оглушительно влюблён. Ощущать на себе уверенные мужские руки странно, и от этой странности кровь кипит, густея. Всё, что происходит – категорически не должно происходить, и Антон чувствует себя самым удачливым вором. И тихо скулит, забыв сжать зубы, потому что так его ещё никто не касался. И кто бы вообще мог представить, что от банальной дрочки может быть так оглушительно хорошо?? Кажется, теперь Антону точно не свернуть, не вернуться к себе прежнему. Он откидывает голову, подставляет под чуть более настойчивые поцелуи требующую ласки шею, очень старается не ёрзать, но это получается с трудом. Прижатой резинкой штанов в запястье рукой двигать очень неудобно, но, прежде, чем убрать её, Арсений Сергеевич шепчет на ухо «тихо-тихо, сейчас, так не удобно, только не волнуйся». - Я, - шепчет запредельно невероятный человек, как-то неуловимо ловко уложив на спину и устроившись сверху, мазнув коротким поцелуем по пересохшим губам, - не сделаю ничего, чего ты не захочешь, обещаю. Ты меня остановишь, если что-то пойдёт не так? - Да, - врёт Антон, и дёргано целует сам, помогая стянуть с себя штаны. С голым задом и в сбитой к груди толстовке ему очень неловко, благо, что в комнате почти темно, но Арсений Сергеевич выбивает все жалкие мысли из гулкой головы, когда, вместо того, чтобы опустить руку между доверчиво разведённых ног, сползает ниже, проводит губами по подрагивающему животу, прикусывает разгорячённую кожу, не оставляя ни малейшей возможности дышать. Вообще-то, нормальные люди по собственному желанию такое не вытворяют! Но кто ж сказал, что этот бес – человек? Минет Антону ещё никто не делал, и он выгибается в спине, почувствовав прикосновение горячего языка. От возбуждения болит живот, мучительно тянет под коленками и ужасно хочется стонать в голос, но Антон только зажимает рот рукой и тихо хнычет. Это не «хорошо», не «классно», и даже не «охуеть, как круто». Это куда больше, куда сильнее в ощущениях. Арсений Сергеевич, вовсе не смущаясь собственных действий, кладёт горячую ладонь на дрожащий живот, успокоительно гладит, до тех самых пор, пока неготовый к таким потрясениям Антон не взрывается мучительным удовольствием, едва не прокусив собственную ладонь. Потом становится оглушительно тихо, а тело кажется лёгким, как пёрышко, когда едва живой Антон крепко жмурится, но всё равно видит звёзды вблизи. Захватывающе красивые, недоступные звёзды. Когда сознание хоть немного проясняется, Арсений Сергеевич оказывается неудобно лежащим между длиннющих ног, уложив голову на наконец расслабленный живот, и, кажется, тоже не разбирая картинки, смотрит в мелькающий экран телевизора. Антона накрывает лёгкой паникой – он просто понятия не имеет, что в этой ситуации нужно делать. Он осторожно тянет неверные руки-крылья вниз, гладит по чуть спутанным волосам, хрупкой шее, панически подбирая слова. - Арсений… Сергеевич… - Можно просто «Арсений»? - Нет. - Хорошо. - Я… я должен… тоже…? - Нет, конечно, глупый. Ничего ты не должен, я же сам захотел. И снова эта странная, непонятная нежность сквозит в чуть охрипшем голосе. - О… вот как… я… тогда, можно, вы меня обнимете? Только не смотрите, пожалуйста. Арсений Сергеевич делает, как прошено: ложится сверху, обнимает, просунув руки под взмокшей поясницей, утыкается носом в горячую шею. Антон обнимает его поперёк спины, крепко жмурится, и голос его звучит растерянно, словно он не знает, что с этим делать. Он не знает. - Я вас… очень сильно… люблю. - Ох, Антон… - через мучительно долгую паузу лёгкий выдох путается в смятом сбитом капюшоне худи. – Господи, я просто тебя не заслужил… Под нежными, сладкими поцелуями Антон засыпает, не в силах перебороть своё тело, опустошённое и лёгкое. - Антон… Антон! Если ты сейчас же не откроешь глаза, то времени на кофе уже не останется! Антон рывком садится, кое-как разлепив глаза, и непонимающе смотрит на по-утреннему свежего, собранного Арсения Сергеевича, стоящего перед диваном. - Что? - Восемь утра, вот что, - мягко улыбается хозяин квартиры, затягивая узкий чёрный галстук на шее. – Тебя всегда так сложно будить? - А… да, я не люблю просыпаться… что, уже пора? - Пора. Но тебе придётся выбирать между душем и кофе – времени совсем нет. - Варианта «спать дальше» нет? - Увы. - Ничего, я в общаге всё это… - Антон запоздало осознаёт, где он и что произошло накануне, и вспышкой краснеет. - Ты такой милый, - Арсений Сергеевич коротко гладит по лохматой голове, и торопливо выходит из комнаты. – Прости, я не успею тебя подкинуть – мне нужно на другой конец города, а с этими пробками проклятыми у меня и так слишком много шансов опоздать. - Ничего, - Антон нашаривает свои штаны и кое-как их натягивает, руками приглаживает волосы. Курить хочется просто нещадно. – Я сам доберусь. - Надеюсь, - Арсений Сергеевич протягивает притихшему Антону, заглянувшему в кухню, чашку кофе, - нашу пару перенесут на вечер. В противном случае, увидимся только завтра. В прихожей Антон получает короткий и какой-то неуверенный поцелуй в уголок губ, а потом долго-долго смотрит в след уехавшей машине, втягивая в себя три сигареты подряд. Опустошённый и никак не могущий собраться в кучу, едет в забитом утреннем метро, плетётся до общаги, хмурясь. Никак не получается сформулировать хоть одну мысль. - Ты где был?! – Дима, уже готовый к выходу, смотрит на подопечного сердито и озабоченно. - Привет, Дим. - Где ты, я тебя спрашиваю, шлялся. - Трахался… кажется. - Оу. Ладно, тогда у меня больше нет вопросов. Но в следующий раз изволь предупредить, что не явишься. Я, вообще-то, волновался. - Извини. Можно я сегодня прогуляю? - Охренел? У вас сейчас зачёты сплошные, тебе эти пропуски боком выйдут. А ты обещал учиться и вообще быть паинькой. Антон смотрит на лучшего друга несчастно и потерянно. Кажется, Дима всё же хочет задать пару вопросов о прошедшей ночи, но сдерживается. - Тогда, подожди меня? Я быстро душ приму. Если уйдёшь, я точно спать лягу. - Всю ночь, что ли, трахался? - Нет, я спал. Но я в шоке просто, и… - Он не… сделал чего-то плохого? Антон краснеет ужасно сильно, спешит к ванной, чтобы спрятаться от внимательного взгляда. Очень неприятно, что кто-то может думать о самом прекрасном, нежном, внимательном человеке так плохо. - Нет. Нет, он потрясающий. Он хороший, Дим, правда. И он.. ну, хорошо ко мне относится. - Слава богу. Давай быстро, я, в отличие от тебя, ненавижу опаздывать. Если бы не ворчащий под дверью Дима, Антон провёл бы в душе, как минимум, пару часов. Смывать с себя следы ласковых поцелуев не хочется до слёз, но делать нечего. Кое-как вытерев голову полотенцем, Антон выходит в комнату и надевает первые попавшиеся шмотки, и всю дорогу до института молчаливо курит одну сигарету за другой. Лекцию отменяют, и нахождение в учебном заведении теряет всякий смысл. Впрочем, Антон сам себе напоминает, что Арсений Сергеевич не похвалит его за незачёт, поэтому старается сосредоточиться изо всех своих скудных сил. Всю среду Антону кажется, что крылья, раскрытые у него за спиной, заметны всем, но ему плевать. Он так влюблён, что весь мир вдруг кажется искристым и чистым. И лишь только для того, чтобы соблюсти традицию, он опаздывает на несколько минут. Только в этот раз Арсений Сергеевич, собранный и сосредоточенный, не удостаивает его и взгляда. - Здравствуйте? – тихо спрашивает Антон. - Занимайте своё место, пора начинать. Сегодня нужно успеть многое обсудить, в том числе – зачёт по актёрскому мастерству. Антона обдаёт холодом, сквозящем в обычно ласковом голосе. Он падает на своё место, и внимательно смотрит на лектора. Тот не смотрит на него ни секунды, монотонно уведомляя, что зачёт назначен на следующую неделю, что студентам на нём предстоит показать… Антон вовсе перестаёт его слушать. Он хочет подойти, расспросить, повиниться, урвать хоть крохотный поцелуй, да хоть взгляд! Но после пары Арсений Сергеевич подхватывает стопку конспектов и, вперёд студентов, выходит из аудитории. До конца дня Антон не может его найти. Диму просит ни о чём не спрашивать. И всё никак не перестаёт непонимающе хмуриться. На следующий день Арсений Сергеевич мастерски от него ускользает, лишая всякой возможности поговорить, и через день тоже. Застать его врасплох получается только вечером в пятницу, и не в аудитории или коридоре, а у припаркованной в полуквартале от входа в институт машины. Арсений Сергеевич, кажется, этой встрече совсем не рад. И опять не смотрит в лицо. - Антон? Я могу чем-то вам помочь? Извините, я спешу. - Я… я чем-то провинился? Арсений Сергеевич выглядит сконфуженным, он даже оглядывается по сторонам, словно боится обнаружить свидетелей этого разговора. - Не здесь, Антон. Ничем вы не провинились, не выдумывайте. Антон хмурится сильнее, зябко ёжится на пробирающем до костей холодке, но упорно ждёт. - Тогда, просто скажите мне, чтобы я съёбывал, куда подальше. И я буду материться, я на улице. Арсений Сергеевич смотрит как-то грустно, а потом вздыхает. - Садитесь в машину. Я поеду мимо вашего общежития – на улице холодно. Антон садится в машину, но забывает пристегнуться, просто поворачивается всем телом, и выжидательно смотрит. Арсений Сергеевич не трогается с места, только пальцами руль сжимает до побелевших костяшек. И молчит так тягостно, что Антону его пнуть хочется. - Что я сделал не так? Почему вы от меня бегаете? Это как-то совсем не по-взрослому, знаете ли! Объясните мне толком, где я накосячил? - Перестань тараторить, - тихо просит Арсений Сергеевич, и устало опускает голову на лежащие на руле руки. – Дай мне минуту. Антон затыкается и сжимает кулаки в карманах куртки, вжимает ногти в чувствительные ладони, но терпеливо ждёт. Когда Арсений Сергеевич начинает говорить, голос его пуст и бесцветен. - Это всё было ошибкой. Безусловно – моей ошибкой. Я поддался своим сиюминутным желаниям, не устоял перед твоим очарованием. Но этого всего не должно было быть, Антон. Я – преподаватель в институте, где ты обучаешься. Если кто-то узнает о том, что между нами было, я потеряю место. Я молчу про то, что, если что-то всплывёт, моей карьере конец. Мы с тобой, видишь ли, одного пола. Да и ты… Вырвался в столицу, и тут же выдумал себе какую-то историю. Тебе просто забавно играть во влюблённость…. - Замолчите. – Антон обрывает тихо, но неприкрыто зло, потому что за злостью осколки только что разбитого сердца не так больно режут грудь изнутри. – Рот закройте, не смейте так говорить, это бесчестно. Это подло и гадко, всё, что вы тут говорите! Я вам не верю, ясно?! Не верю, и всё тут. Вы хороший, вы добрый и внимательный, вы не может такие гадости думать на самом деле. И мне решать, что с моими чувствами, ясно?! - Ясно, - тихо-тихо говорит Арсений Сергеевич, но всё так же не смотрит. – Чего ж неясного. Ты прав, конечно, Тош, ты во всём прав. Господи, всё это действительно моя вина. Антон, славный, чудный мальчик, нельзя нам… никак нельзя, что бы ты ни чувствовал ко мне. Отношения между преподавателями и студентами, мягко говоря, не поощряются. И… - Я отчислюсь. - Нет. - Да. Да, я нахрен отчислюсь, потому что мне в жопу не упёрся этот институт! Я изначально не хотел в нём учиться, и остался-то только из-за вас. Если дело в этом, то я не вижу проблемы… - Антон. Тихо, пожалуйста, остынь. И не вздумай отчисляться – ты действительно талантливый, хоть и прячешь это изо всех сил, но я-то вижу. - Да похую мне на это всё. Вы издеваетесь? Талант какой-то долбаный видите, а то, что я люблю вас – не видите? - Вижу, - тише тихого выдыхает Арсений Сергеевич, и голос его начинает откровенно дрожать. – Было бы куда легче, если бы не видел. Антон. Наконец, Арсений Сергеевич поворачивает голову, и смотрит Антону прямо в глаза – пристально, остро. - У нас ничего не выйдет. Ты маленький ещё, горячий, ты не понимаешь… - Ещё одно слово, и я вас возненавижу. - Буду счастлив, если это случится. Антон делает тяжёлый глубокий вдох, поджимает губы, кладёт пальцы на ручку двери. - Какая же ты сука. И трус. Медлит, словно ещё чего-то ждёт, но Арсений Сергеевич молчит, и воздух сгущается до бетонного. Всё так плохо, словно они – герои второсортного фильма, снятого лишённым всякого вкуса дебилом. И откуда ни возьмись, в голове появляется дурацкий, нелогичный вопрос, который Антон задаёт едва слышно: - Вы женаты? - Да, Антон. Женат. Антон выходит из машины, спотыкается, чуть не летит носом в асфальт, матерится сквозь зубы. Весь его мир – разный, трудный, восхитительный – полыхает синим пламенем и тяжёлые балки рушатся, хороня под собой кровоточащее разбитое сердце. Никакого вина, пива, никакой мелочной глупости – Антон покупает бутылку водки, не заходя в комнату, поднимается на балкон-курилку, и садится на холодный бетон. Водка мерзкая на вкус, но внутри куда гаже, и он пьёт большими глотками, перемежая их глубокими затяжками. И ни о чём не думает, ничего, кроме внутренней своей катастрофы, не чувствует. Потом, цепляясь за стены, доползает до комнаты, не раздеваясь, падает на кровать лицом вниз, и позорно всхлипывает. - О… Антош? - Нет его. - Пора бить чьё-то красивенькое лицо? - Нет. - Он тебя обидел? - Он женат. Дима ругается невнятно, но очень эмоционально, и Антону страшно хочется, чтобы он заткнулся и вышел вон, но сил нет даже на одно слово. Утро приходит тяжёлым похмельем и фатальным нежеланием жить дальше, но Антон игнорирует всё это, одевается аккуратно и прилично, причёсывает волосы, рядом с Димой шагает молча, не курит. Идёт не в очередную аудиторию, а прямиком в кабинет ректора. Открывает дверь без стука, подходит к самому столу – собранный, сдержанный, прямой, как натянутая тетива. - Простите? Могу чем-то помочь? - Я хочу написать заявление на отчисление. - Простите, но… что-то случилось? - Антон Шастун, первый курс, актёрское. Всё прекрасно, отличное у вас тут местечко, но мне пора. - Антон, Антон… хм… подождите. Не горячитесь. Возможно, можно что-то решить. - Нет. Ректор просит секретаря принести личное дело студента, изучает его, пока Антон натягивается всё сильнее – вот-вот лопнет. - У вас неплохие результаты, педагоги о вас хорошо отзываются… Быть может… - Да заебался я тут, ясно вам? За-е-бал-ся. Мне домой надо. Считайте, что у меня семейные обстоятельства. Катастрофические. - Мы можем оформить академический отпуск. И не сквернословьте, пожалуйста. - Нет. Я отчисляюсь. - Подождите. Давайте вечером соберём ваших педагогов, всё обсудим. - Просто дайте мне форму заявления и выдайте документы. Я всё равно сюда больше никогда не приду. - Но… - Бля. Пожалуйста. Просто пожалуйста. Через пятнадцать минут всё более вялых уговоров Антон Андреевич Шастун выходит из здания Театрального Института имени Щукина вольным и глубоко несчастным человеком. Прощаться ему не с кем – с одногруппниками он так и не успел подружиться, поэтому он просто возвращается в общежитие и долго-долго стоит под горячим душем. Нужно что-то решать: искать работу, снимать квартиру, или валить домой, чтобы бесконечно выслушивать мамины укоры. Ситуация кажется безвыходной, и перспектива вернуться в Воронеж не со щитом, но на щите, с каждой минутой, нравится ему всё меньше. Значит, нужно как-то выкручиваться. Только общагу освободить нужно до завтрашнего вечера. Дима, вернувшись с пар, долго молча смотрит на две спортивные сумки, неопрятно набитые шмотками и ненужными конспектами. - И что ты натворил? - Отчислился. Не смогу я на него смотреть. - Ты долбоёб? - О, ещё какой. - Ты где жить собрался? – Дима, наконец, отмирает, подходит и садится рядом, кладёт тяжёлую ладонь на напряжённое плечо. – Долбоёбина, ты не мог вечера дождаться и со мной поговорить прежде, чем делать глупости? - Не мог, Дим. Всё, пожалуйста, не еби мозги, братан. Это был единственный выход. - Блять, ну ты горе… Ладно, поспрашиваю у своих, может, кто пустит перекантоваться. - Спасибо. – Антон говорит это искренне и очень тихо, коротко улыбается лучшему своему другу. – Я хочу разреветься, как девчонка. - Ок, я никому не расскажу. Мало уже у меня твоих секретов? От ещё одного не надорвусь. Антон не спит, даже не ложится, просто сидит за столом с тяжёлой головой и слепо пялится в окно. Утром Дима ожидаемо ворчит, делает гадкого растворимого кофе прежде, чем уйти на пары, прежде, чем снова оставить Антона одного. Утро мерзко режет по глазам белёсым зимним солнцем, от которого хочется спрятаться, желательно, навсегда. Время смыкается бесконечной восьмёркой, тянется по кругу, и Антон просто мучительно уговаривает сердце своё не болеть так сильно. Дима возвращается с пар, приносит еды и пива, но Антон остаётся к этому равнодушным. И разлюбить Арсения Сергеевича никак не получается, хоть на капельку. И перестать о нём думать – тоже. Антон заранее мучительно по нему тоскует, скучает, снова и снова вспоминая тот вечер и ту ночь, когда, захлёбываясь, тонул в неположенной ему нежности и ласке. Дима его не трогает, просто молчит рядом, не говорит даже, нашёл ли временную вписку. А потом открывается дверь, впуская того, кого тут никак быть не должно. - Добрый вечер, Дмитрий. Простите, что без приглашения, и уже вечер, я понимаю, но… Не могли бы вы нас оставить? Мне очень нужно поговорить с Антоном. Антон поворачивается так резко, что чуть не падает со стула, краснеет от собственной неловкости, но успевает задушить неуместную улыбку в зародыше. - Я не уйду, Арсений Сергеевич, уж простите, пока сам Антон не попросит. - Что ж, справедливо. На нём – чёрное пальто в блёстках растаявших снежинок, от которого веет холодом. У него красные от мороза руки и печальные, потухшие глаза. Антон смотрит, смотрит, и никак не может сделать вдох. - Тогда, простите за то, что увидите меня в несколько неприглядном виде. И, пожалуйста, оставьте этот разговор в тайне. - Я не пиздобол. Антон, мне уйти? - А я не знаю, зачем он пришёл. – Слова выходят злые, острые, но Арсений Сергеевич принимает удары стойко, улыбается доброй своей, печальной улыбкой. - Антон… хороший мой, глупый мальчик, - он сначала начинает говорить, а потом делает пару несмелых шагов, останавливается перед смотрящим на него снизу вверх Антоном, и выглядит так, словно с трудом перебарывает желание прикоснуться. – Что ты наделал? - Вам же меньше проблем. - Какой глупый! Ребёнок, я же просил тебя! Я так тебя просил!.. - А вы, - вдруг жарко, обиженно говорит Антон, моментально забыв о присутствии Димы в комнате, - обещали мне, что не сделаете того, чего я не хочу! Обещали? Или забыли уже? - Обещал. - И обманули! Или вы думаете, что я вот этого всего хотел? Чтобы вы меня выбросили, чтобы вы меня обманывали? Какого чёрта вам тут нужно? Валите к своей жене, ясно? - Антон. Я перед тобой ужасно виноват, и я понятия не имею, как это исправить. Но… да, ты прав, я обманул. И тогда, когда скрыл, что женат, и тогда, когда пытался сделать вид, что ты мне не нужен. - Ой, перестаньте, а. Не смешно. - Когда я узнал, что ты отчислен, и что тебе придётся переехать, я чуть с ума не сошёл, Антон. Я… пожалуйста, во имя всего святого, дай мне шанс? Я всё исправлю. Я… - Дим, выйди, пожалуйста, - вдруг просит Антон, и терпеливо ждёт, когда дверь за лучшим другом закроется, а потом весь сникает, опускает голову. - Вы издеваться пришли? Знаете, что? Я не буду спрашивать, почему вы позволили себя поцеловать. Не буду спрашивать, зачем вы потащили меня к себе домой. И даже не спрошу, для чего вам нужен был этот недосекс. - Антон говорит медленно, чеканит каждое слово. - Я спрошу одно. Только одно: для чего... нет, за что. За что вы со мной так? Зачем вы со мной были так ласковы, а? Это у вас хобби такое? Зачем было к себе так привязывать? - Я, кажется, в тебя влюблён. Антон проглатывает так и не случившийся вдох, когда слышит это. - Хватит. Вам перед женой не стыдно? - Нет. Арсений Сергеевич улыбается всё так же мягко, а потом достаёт из кармана связку ключей и вкладывает их ничего не соображающему Антону в руку, загибает его пальцы. - Что это? - Ключи от моей квартиры. Ты там был уже… Я не хочу, чтобы ты жил, где попало. Там никого нет, никто тебя не побеспокоит. И, если ты согласишься дать мне шанс, я приеду через пару дней. Мне нужно закончить одно очень важное дело, и я приеду, и мы поговорим снова. Пожалуйста, не отказывайся. - Что происходит? – жалобно-жалобно спрашивает Антон, но ключи в кулаке сжимает так, что отнять их у него можно было бы, только отрезав руку. - Я пытаюсь тебя вернуть. Пытаюсь исправить то, что натворил из-за трусости – ты был прав, конечно, прав. Антон, хороший, пожалуйста. По крайней мере, тебе будет, где пожить первое время, если ты не захочешь меня прощать. - А как же ваша карьера? - Ничего с ней не случится, если мы не будем целоваться на улицах и площадях. Антон всё ещё не понимает мотивов этого человека, но сердце в нём – глупое, горячее, почти детское, - буквально восстаёт из мёртвых и принимается трепетать в груди с новой силой. - Хорошо. Только мне надо с Димой попрощаться. - Я подожду в машине, - сейчас Арсений Сергеевич выглядит таким счастливым, что Антон невольно расплывается в улыбке. Арсений Сергеевич берёт неаккуратно застёгнутые сумки и выходит, а Антон несколько минут просто дышит. Потом обещает Диме, что у него всё будет в порядке, на пальцах объясняет, как добраться до квартиры, не будучи уверенным, что верно запомнил адрес, не застёгивает куртку и пулей вылетает в мороз. - Вы уверены, что всё это… достаточно хорошо? – спрашивает он, сев на пассажирское сиденье. - Будет. Обязательно будет. У тебя нет причин мне доверять, поэтому просто подожди, ладно? Я тебя отвезу домой, и сразу уеду – прости, но так нужно. Пара дней, всего пара дней. Едут молча, поднимаются тоже, но, уже стоя в дверях, Арсений Сергеевич тянется и коротко, ласково-ласково целует в губы, мягко улыбается на прощание. А через два дня он вернётся – взволнованный и тихий, и, вместо объяснений, протянет Антону свидетельство о разводе. И поцелует, наконец, по-настоящему – нежно и хорошо. OWARI