holding out for a hero

      — Классная квартира. Что это за стиль? Минимализм?              — Ага, называется бедность.              Ястреб устало усмехается и оглядывается, так, будто тут действительно есть на что посмотреть. Вертит головой туда-сюда, задерживая взгляд на нелепом матрасе, лежащем на почерневших деревянных поддонах. По лицу не понять, о чём именно он думает. Но Даби догадывается. Потому что догадаться, в общем-то, несложно.              — Зато аутентично и, самое главное, всё задействовано, — у Ястреба хриплый голос. Он тянет время как резину, не понимая, что рано или поздно ему придётся пустить всё на самотёк, и его за это больно ударит. — У меня вот дома три дивана, а я на двух из них даже не сидел.              Даби это надоедает, он подходит к нему со спины. Прижимает к себе. Ближе. Так, что плечи крыльев впиваются в кожу под ключицами. Гладит чужую грудь и утыкается носом в висок. Ястреб заводит руку назад, зарывается пальцами в его сожженные краской волосы. Даже не глядя в его лицо можно понять, что он улыбается — чистый блеф, Даби точно знает, но ему это всё равно не нравится. Он сжимает Ястреба в своих руках сильнее. С жадностью впитывает всем своим существом его задушенный вдох и шепчет на ухо:              — Бросай эти разговоры. Мы же не мой интерьер пришли обсуждать, да?              Смешно, это ведь даже не его квартира: ещё бы он привёл к себе засланного птенчика — маленькую голодную (так уж приручают себе хищников) птичку, которая готова накинуться на тебя, чуть только откроешься. Он забирался в подобные квартиры, когда только сбежал из дома. Маленькие, неуютные, в них витал затхлый запах секса и засаленных денежных купюр. Он выбирал те, в которых были шкафы, чтобы прятаться от внезапных гостей. Лысеющие старики с молоденькими мальчиками, школьницы с дружками-студентами, которым стыдно было идти в отель. Ему было так страшно, что, подглядывая за ними, он даже не возбуждался. Теперь ему не страшно. Наверное, уже никогда не будет. Казалось, что он сам выжег всё это, оставив гореть внутри себя лишь слепое холодное пламя ненависти — а ненависть была плодотворной почвой для других порочных чувств. Нездоровое любопытство было одним из них. Нездоровое любопытство затмило всю его упорную сосредоточенность, как только Ястреб появился в поле его зрения.              — Ладно-ладно, — Ястреб звучит так, будто он взял себя в руки, голос наигранно весёлый, живой, — ни следа усталости, которая сжирала его всего, когда он не подозревал, что Даби наблюдает за ним, — и Даби это не нравится. Зато ему нравится то, как Ястреб весь собирается, когда он кусает, а потом вбирает в рот мочку его уха. Объёмная холодная серьга жжётся на горячем языке и гудит неровным стоном своего хозяина. Ему это нравится, хотя он и думает, что Ястреб переигрывает. Слишком старается. Ненастоящее начинает действительно ощущаться ненастоящим. Стоят тут и оба притворяются, играют, — так охеренно глупо, что даже смешно. — Дай мне… — он переводит дыхание (проходит секунда, и в эту секунду кажется, что Ястреб сломается как что-то мелкое и незамысловатое, как что-то, что сломать вообще не составит никакого труда — просто повернётся к нему и усталым-усталым, настоящим своим голосом выскажет Даби всё, что он о нём думает) и снова натягивает на себя улыбку. — Дай мне хоть в душ сходить.              И Даби послушно его отпускает. Делает шаг назад, чтобы потом, прорываясь, сделать два, три, четыре — тысячу шагов вперёд. Пусть идёт в свой грёбаный душ. Подготовит себя, как хороший, послушный мальчик. Таким он сегодня и будет: хорошим и послушным. Или любым другим, каким Даби пожелает его видеть. Спрос рождает предложение. А Ястреб себя предлагает. По-другому никак не назвать.              Даби садится на матрас — старый и рыхлый, он прогибается под его весом.              Даби не может сдержать улыбки. Он в восторге. Его даже немного потряхивает от предвкушения.              Со стороны окна шумит беспокойный район окраины города. Со стороны коридора шумит вода где-то в тесноте ванной комнаты. Даби представляет Ястреба, который стоит под душем. Его дыхание — тяжёлое, а кожа — мокрая, гладкая, сахарная. Ястреб, полный к Даби тёмного, неблагородного презрения, дешёвым мылом пытается смыть с себя его полумёртвые поцелуи. Его пальцы неуверенно скользят по светлой коже бедра и чуть дёргаются, когда он заводит руку назад. Он опускает свой усталый взгляд и прогибается в спине, утыкаясь лбом в холод кафеля. И, боже, Даби так хотел бы посмотреть на лицо Ястреба, который прекрасно знает, что растягивает себя для него. Посмотреть на оцепенелую жертвенность его взгляда. Такую несчастную, будто он сейчас разрыдается.              Ему так хочется выжать из него всё. Прочь наигранное веселье, прочь наигранную серьёзность. Он оставит в золоте глаз одно несчастливое осознание своей участи. С улыбкой на губах примет чужое поражение перед собственными чувствами.              Потому что Даби его терпеть не может.              Крылатый герой Ястреб, да?              Окутанный искусственным светом кусок лжи.              Он подарит этой фальшивке крупицу настоящего — он подарит ему боль и осознание этой боли. Вот истинный путь героя — другого не существует. Любое отклонение — лицемерие. Лицемерие, лицемерие, лицемерие. Лицемерием сквозило всё в доме Тодороки Энджи. До того, как он стал бесполезен, Тойю собирались запереть в рамках геройского общества, но Тойя создал Даби для того, чтобы из этих рамок вырваться. Мир вокруг этого дутого абсурда — бесконечный, как космос. Голубые звёзды приветливо сияют вокруг, но приближаешься к ним — и они сжигают заживо. Сегодня жертвой непреклонного перед фальшью глупых образов огня станет Ястреб.              Даби уже не улыбается, когда он заходит в комнату. Он совершенно голый и весь мокрый. За спиной пусто, и Ястреб выглядит беззащитным. Даби это не нравится, потому что это — иллюзия. Иллюзия — это обман чувств, это нетрезвость, на которую Даби не может позволить себе повестись.              — Ты специально не оставил мне полотенце? — голос у него игривый. Глаза прикрыты веками, на губах — сладкая усмешка, перед которой сходит с ума половина Японии. Приторная, как дешёвые, пропитанные химией сладости.              Даби отражает её ядовитым оскалом на своём сожжённом лице.              Он не отвечает на это и опускает взгляд. Ястреб разбросал по комнате свои перья, когда уходил, и Даби кажется, что неслучайно. Возможно, он готов к тому, что на него нападут. Даби его обязательно прикончит, но не сегодня. Ему нравится думать о том, что когда он наконец до него доберётся, в Ястребе уже не будет этой уверенности.              Он поднимает одно маленькое пёрышко, встаёт и неспешно подходит к Ястребу.              — Птичка, — одними губами произносит он, когда Ястреб расслабленно кладёт свои ладони на его плечи. Даби заглядывает в его спокойное лицо и ведёт красным пёрышком от его пупка до подбородка. Ястреба всего пробирает. Пальцы сминают чёрную кожу чужого плаща. Ресницы дрожат, играются изящными тонкими тенями на щеках.              — Это уже извращение какое-то, — растерянно шепчет он, слабо улыбаясь.              Даби проводит пёрышком за его ухом, и плечи Ястреба дёргаются, а губы чуть приоткрываются, пропуская слабый стон. Если он правда так хорошо играет, думается Даби, то геройское общество не зря на него надеется.              Ему нравится представлять, как эти чёртовы герои, борющиеся за всё хорошее и против всего плохого, со всей серьёзностью и ответственностью готовили совсем маленького Ястреба к подобному раскладу. Вот так, Ястреб. Покажи им, что тебе хорошо. Играй лучше, играй так, чтобы им понравилось.              Пиздец.              Даби хочет рассмеяться Ястребу прямо в лицо. Я тебя та-а-ак давно раскрыл. Даже сейчас ты меня не обманешь. Я всё про тебя знаю, пташка. Но сколько же ещё?..              Вместо этого он шепчет, заглядывая ему в глаза:              — Ты правда такой чувствительный или просто пытаешься сделать мне приятно?              Ястреб смеётся.              — Угадай.              Даби рывком прижимает его к себе. Белая футболка мокнет, а островки живой кожи на груди покрываются мурашками. Он чувствует чужое сердцебиение, чувствует чужое тепло. И живость этого тела бьёт под дых.              Ястреб подаётся навстречу и нежно целует линию его подбородка. Даби дышит свежестью его влажных волос и ведёт кончиками пальцев по его спине, прямо к острым лопаткам. Лёгкий пушок — мягкий и невинный, он щекочет кончики пальцев.              — Соберёшь их для меня? — шепчет Даби ему на ухо.              — М? — Ястреб скользит губами к его скуле.              — Собери для меня крылья. Я хочу смотреть на них, когда мы будем трахаться.              Он использует это слово в попытке смутить или напрячь, в попытке напомнить о неизбежности того, что сейчас будет, но Ястреб лишь тушит горящую на губах усмешку о его кожу. Никакого страха, сплошная непринуждённость — Даби это не нравится. Но сам он тоже держит себя в руках: обнимает Ястреба за талию и кладёт голову на его плечо, глядя на то, как красные перья бесшумно собираются в могучие крылья. Негласная правда о том, что их мощь не устоит перед его огнём, заставляет Даби растянуть губы в широкой улыбке. Каково, интересно, это осознавать самому Ястребу? Прямо тут, в его руках, он наг и беспомощен...              — Послушная птичка, — шепчет Даби и, чувствуя, как Ястреб льнёт к нему после этих слов, ныряет пальцами вниз.              Два пальца входят в Ястреба совершенно свободно. Это было умно с его стороны — растянуть себя самостоятельно. Даби на нежности размениваться бы не стал. Он толкается в него, и пальцы проникают глубже. Даби почти бездумно прикусывает чужую кожу. Конечности покалывает от того, что он с трудом держит себя в руках — обычно он без лишних и пустых движений переходит к делу. Но назвать обычным то, что происходит сейчас, язык не поворачивается. Иррациональный бред его погибающего в густом кошмаре сознания.              Ястреб слабо стонет ему куда-то в плечо, шарит руками по спине и трётся об него, Даби думает — в попытке возбудиться. Он дышит ему в шею, дыхание у него спокойное. Но Даби знает, что это игра. Всё ещё игра, в которой Ястреб изображает из себя согласного на всё мальчика. Против геройского общества, но не против пальцев Даби внутри себя — так, что ли? Идиотский спектакль. Даби это не нравится.              — Знаешь, что я с тобой сделаю? — спокойно спрашивает Даби у него. — Я насажу тебя на свой член. — Он толкается пальцами внутрь до основания, и Ястреб сладко дрожит от этого. — Вот так, Ястреб, — довольно тянет Даби, — ты уже готов. Ты, наверное, так ждёшь, когда я наконец войду в тебя... Ястреб, — он смакует это идиотское имя, густое, тягучее, — ты сойдёшь с ума от одного только ощущения, ещё до того, как я вообще начну двигаться. А когда я начну, ты забудешь про то, что ты герой, и про то, что ты злодей. Ты забудешь про то, как заебался сегодня ночью. Ты забудешь о том, что умел ходить, летать и даже думать, потому что всё, что у тебя останется, — ощущение меня в тебе. Чёрт возьми, Ястреб, — он чуть отстраняется и въедается взглядом в его расширенные зрачки, ловит губами его сбитое дыхание, — ты это полюбишь.              Он это возненавидит, и Даби это прекрасно знает.              Но Ястреб стонет, когда Даби разводит в нём пальцы, а потом прикрывает глаза и толкает его к кровати. Они хватаются друг за друга, пока идут в ту сторону, назад, широким и невнимательным шагом — на это уходит не больше пары секунд, но каждое мгновение этих секунд наполняется возбуждением. Даби не может различить в Ястребе страха, лишь тихое напряжение, которое не в состоянии скрыть его тело, свои собственные чувства же рвутся наружу. Он казнит этими своими чувствами Ястреба и его нежную кожу, он давит на неё, и от подскочившего внизу живота возбуждения его причуда выходит из-под контроля — на некоторых участках кожи льнущего к нему птенчика остаются неопасные, но чувственные покраснения. Отпечатки его пальцев не отойдут ещё несколько часов. Ястреб будет видеть их, может, даже чувствовать. Ожоги пройдут. Эта злая ночь останется навсегда.              Ястреб валит его на кровать и садится на бёдра, ёрзая на них своей задницей. У него стоит. Даби пытается выглядеть восхищённым, а не одержимым.              — Шустрый, — тихо говорит он, усмехнувшись.              — Ты же хотел смотреть на крылья, — шепчет Ястреб, склонившись к нему. Красные, как сияющая при свете дня кровь, крылья медленно расправляются за его спиной. На Ястреба падает тень, но Даби различает в полутьме его улыбку.              Даби и делать ничего не надо — Ястреб сам справляется с его ремнём, штанами и бельём. Стаскивает их и смело берёт в руки его член. Даби вытаскивает из кармана плаща смазку и перекидывает Ястребу. Тот ловит её довольно ловко для того, кто, казалось бы, до ужаса возбуждён — румянец на скулах, поплывший взгляд и стоящий член. Он делает всё быстро и без лишних нежностей, но даже Даби, видящий подвох во всех и во всём, в другой ситуации не сказал бы, что в этой скорости и страстности есть нечто тревожное. И ему это не нравится. Ястреб всё ещё думает, что Даби ему верит. Наивный, как ребёнок. Инфантильный, как геройское общество.              Он помогает себе руками и аккуратно проталкивает в себя головку. Взгляд дёргается к потолку, а тихий стон дрожит на губах. Даби решает протянуть руку помощи и, схватив его за бёдра, он одним быстрым и резким движением опускает его на себя полностью. Ястреб поражённо хватается за его плечи.              — Чёрт, — на выдохе произносит он и прикрывает глаза.              Даби мурлычет под нос неискреннее извинение, наслаждаясь зрелищем — Ястребом, сидящим на его члене. Ему кажется, что в напряжении его тела есть что-то от страдания, и Даби это нравится. Он наслаждается венами под светлой кожей, застывшими пальцами, едва касающимися его запястий, дрожащими перьями, приводящими крылья и их огромные тени в тихое движение. Упругие стенки давят на его член: Ястреб растянул себя, но он всё ещё достаточно узкий. Когда Даби толкается бёдрами вверх, он готов простонать от наслаждения. Смотреть и чувствовать — бешеная смесь, лучше всех тех пустых наркотиков, которые Даби не мог себе позволить. Ястреб — единственное, в чём он дал себе слабину. И, боже, факт того, что с ним трахался герой номер два, браво играющий роль шпиона, вполне окупал падение занавеса его многолетней выдержки. Он и раньше позволял себе развлечься чем-то незначительным, но Ястреб был угрозой — это совсем другой уровень. Идти сюда с ним было риском. Как кажется сейчас Даби, риском вполне оправданным.              Они начинают двигаться, и Даби не без удовольствия замечает, что Ястреб легко подстраивается под него. Он так хочет ему угодить, что это срывает всё, что только могло сорвать. Даби переходит на чёткие и быстрые движения, напрягаясь всем телом. Огонь течёт в его венах, пожар в собственной голове ощущается как никогда сильно. Ястреб перед ним почти горит. Даби гладит его бока и ноги, а потом заинтересованно тянется к груди, не прерывая своих движений, и легко проводит большими пальцами по затвердевшим соскам. Ястреб весь вздрагивает и замирает, качнувшись вперёд, словно бы подаваясь навстречу ласке. Откровенно стонет в густое молчание между ними, и его ладонь прикрывает губы, стыдливо заглушая звук.              Глаза Ястреба всё ещё закрыты, и они не открываются, когда он откидывает голову назад из-за того, что Даби опять задевает соски, на этот раз — короткими острыми ногтями.              Даби усмехается и продолжает играть с его чувствительностью, чуть замедлив свои движения, но не прекращая их. Ястреб бьётся под его руками, но больше не издаёт ни звука. Даби замечает это. Даби замечает, что Ястреб аккуратно цепляется пальцами за его бёдра — там, где нет шрамов. Это так смешно, что ему даже нравится эта глупость. Ястреб словно бы уговаривает себя, что это не Даби. Не член Даби, не руки Даби, не грудь Даби, не кожа Даби. Жалкое зрелище, над которым хочется склониться, которому хочется снисходительно ухмыльнуться прямо в лицо.              Даби властно хватает его за руки и подносит их к своему лицу.              — Открой глаза, птенчик.              Ястреб тихо стонет, когда его ладони кладут на изуродованное ожогами лицо.              — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня.              Он говорит это, потому что знает, что Ястреб не может ему отказать. Не сегодня, когда он уже притворяется, что ему всё это нравится. Не сейчас, когда его миссия в самом разгаре. Не в эту ночь, когда он слишком устал, чтобы бороться в заведомо проигранной битве.              Пальцы прикасаются к шрамам чуть более решительно. Он аккуратно вдавливает подушечки пальцев в податливую и упругую кожу. Медленно опускает голову. Его глаза открываются, в глазах дрожь от каждого толчка Даби внутри.              Даби приоткрывает рот, глотая воздух. Он надеется увидеть в глазах Ястреба осознание. Увидеть ужас и боль. Вот с кем ты. Вот, что ты делаешь. Разве это не самая охуенно большая в своей нелепости шутка, которая когда-либо срывала усталую усмешку твоего сознания?              Но Даби замирает. Потому что ничего этого нет.              У Ястреба дрожат пальцы — дрожь отдаёт бесшумной дробью по щеке, которой он касается. Даби смотрит ему в глаза, потемневшие и блудливые. Блядские глаза. Даже в темноте они светятся влажным золотом. Как же Даби это бесит. Как же он весь бесит его. Как же бесит, что долбанный Ястреб раскрывает рот, и что с его губ слетает стон — такой, словно ему хорошо. Как же бесят его сведённые брови, когда он двигается на нём. Как же теперь бесит это прикосновение. Даби хочет сжечь его руку, как настоящий злодей. Хочет откусить её ко всем чертям, как настоящий зверь. Но Ястреб словно не чувствует этого. Буквально не чувствует, что между ними накаляется воздух, что пальцы Даби, мнущие его кожу, горячеют — и кожа под ними начинает краснеть и жечься. Его пальцы всё ещё дрожат, пока он медленно двигает бёдрами. И пока Даби неотрывно на него смотрит, он нежно — нежно, твою мать, — проводит изломанную линию по скобам. Заботливо касается ожогов, этой мёртвой, блядь, кожи, словно может — ха-ха! — навредить. И когда Даби, проклиная себя, почему-то вздрагивает от того, что короткий ноготь большого пальца случайно царапает по подбородку, Ястреб останавливается. Напрягаясь, сжимается вокруг его члена. И опускает веки, выдыхая:              — Тебе больно?              Бред сумасшедшего какой-то. Ему больно? Даби — злодею и убийце, психу и первому мерзавцу — больно? Он у него это спрашивает? Вот с этим лицом? Пока сидит на его члене? Пока терпит его член в себе?              Такая хуйня, что никто бы нарочно не придумал. Сюрреалистичный тупизм. Охуеть как смешно — лёгкие от спазмов разрываются.              Но.              Даби не смешно.              Совсем не смешно.              Блядский господь бог, как же ему нахуй не смешно.              Даби подрывается, хватая Ястреба за волосы, и вгрызается в его губы — они беспомощно, как сырое мясо, мнутся под его напором. Царапает тонкую кожу на его шее, чувствуя, как Ястреб крупно вздрагивает в его руках. Глотает металл его крови, горечь его мучения и кислоту его отчаяния — эти вкусы яркими красками загораются в воспалённом сознании, перекрывая собой все остальные чувства и оборачивая их дешёвыми фальшивками, грубыми подделками перед подлинными произведениями искусства. Ёбаному абсенту до пьянящего вкуса Ястреба далеко, как до горящего солнца ледяной ночью.              Ёбаный Ястреб. Ёбаный Ястреб, который думает, что он его переиграл. Ёбаный Ястреб, который даже сейчас делает вид, что его не ломают.              "Тебе больно?"              В Даби атрофировалась даже мысль о том, что ему может быть больно.              Боль работает на него.              Даби кусает его до крови, — удивительно, но она такая же, как у всех, густая, тёмная и обжигающая, — ловит раскалёнными губами глухой стон, когда фиксирует его напряжённую шею своей горячей ладонью и пробирается пальцами второй руки к его анусу.              — Даби!.. — Ястреба бьёт крупная дрожь, когда к члену внутри присоединяется палец, растягивая его ещё сильнее. По его лицу прекрасно видно, как это ощущается. Что-то вымученное срывается с его губ, глаза бездумно бегают туда-сюда и не могут найти, за что зацепиться. Он ослабшими руками пытается ухватиться за руку Даби и остановить его, когда тот усмехается в этот кусок боли, который и поцелуем-то не назовёшь.              Ястреб нахуй трещит.              — Птичка покричит для меня?              Птичка кричит, но не для него, а во имя него. Громкий, отрывистый гимн в честь Даби, воплотившего в своём почти мёртвом лице его погибель. Его крах. Конец его эпохи.              Даби добавляет ещё один палец, разводит их настолько широко, насколько позволяют собственные силы. Ястребу больно, он не может расслабиться, из-за чего внутри ужасно тесно, и Даби ощущает на кончиках пальцев пульсацию своей разгорячённой крови. Чужой крик, сухой и глубокий, оседает на его губах, когда он подаётся этому крику навстречу, пытаясь полностью впитать его в свою кожу. Крылья бьются в воздухе, заражённые беспокойством и рвущейся болью. Но крылья не вредят ему. Ястреб сжимает его предплечья, но по сути — бездействует и всё ещё позволяет Даби делать с ним всё, что тому, блять, угодно.              В Даби бьётся любопытство.              Сколько Ястреб сможет вытерпеть? Сколько сможет притворяться?              Как далеко им надо зайти, чтобы он сломался?              Даби добавляет третий палец, а потом сразу же четвёртый, и благородный крик агонии Ястреба превращается в жалобный скулёж. Даби чувствует, что влажный Ястреб становится мокрым внутри. Горячим. Липким. Он резкими, рваными движениями трахает его и пальцами и членом, наслаждаясь влажным звуком, который издаёт чужое тело.              Даби выходит из него, выводит пальцы и смотрит на них. В темноте кровь на них кажется чёрной.              Ястреб устало падает вперёд, слабыми руками обнимает Даби за шею, положив голову ему на плечо. Тело податливое и как будто бесчувственное. Он тяжело дышит. Даже не стонет. Как будто на это не осталось сил.              Даби скидывает его с себя, и Ястреб валится на матрас, резким судорожным движением выставляя перед собой руки. Его плечи напряжены, а ноги разведены в стороны. Когда Даби ставит его на колени, усталый стон срывается с его губ.              Даби не сдерживается и тихо смеётся. Он разводит ягодицы Ястреба в стороны и смотрит на то, как пульсирует его вход, на то, как же широко он раскрывается. Смех встаёт поперёк горла, а потом вырывается из него неясным рыком — звуком, которым родители пугают непослушных детей.              Чёрт возьми...              — ...как же ты хорош, Ястреб, — восхищённо шепчет он, глядя на вытекающую из Ястреба кровь.              И Ястреб молчит ему в ответ. Лишь крылья шелестят над его недвижным телом, болезненно дёргаясь вверх, словно пытаясь оторвать своего хозяина от ненадёжной плоскости матраса. Прочь отсюда. Прочь.              Но вот он тут, не может убежать от него. Такой слабый, такой сломленный, в его, Даби, ловушке. Наконец-то осознал, что попался. Попался ровно настолько, насколько ясно в светлой голове встало осознание того, что сопротивляться бесполезно — попался и осознал полностью. Даби с восхищением понимает, что Ястреб больше не играет. Он ему сдался. И единственное, чего не хватает Даби — слёз в его ужасных золотых глазах.              Он посмотрит на них в конце — в самом конце, когда отступать будет некуда.              Даби одним рывком входит в него снова, и Ястреб весь вздрагивает, а по комнате прокатывается его короткий вскрик. Даби представляет, как это, наверное, невыносимо больно. Но чужая боль не сможет сравниться с болезненно бьющимся чувством триумфа в его сознании. Он резко двигается в нём и ныряет рукой между его ног.              — Тебе это нравится, — смеётся Даби, прекрасно зная, что это ложь, ложь, ложь. Ястреб слабо стонет, когда Даби начинает ему дрочить, сжимая с силой, двигаясь жёстко. Крылья нервно расправляются и хлопают в воздухе, огромными тенями бегают по комнате, задетые искусственным светом с улицы.              Внутри Ястреба всё наверняка пылает яростью и жгучим стыдом. Прикосновения Даби таят на его коже, внутри он невероятно горячий. Он кончает в кулак Даби, содрогаясь всем телом. Он пытается повернуть голову, но Даби хватает его за волосы и вжимает лбом в матрас.              Улыбка у Даби такая широкая, что скобы натягиваются, готовые треснуть под напором лицевых мышц.              — Ястреб, — вырывается у Даби, и он, восхищённый собственной несдержанностью, прикрывает глаза и откидывает голову назад. Растворяется в ощущениях. Тело двигается само по себе. Он не может перестать повторять: — Ястреб, Ястреб, Ястреб, Ястреб...              Напоминает: это ты, это ты, это ты, это ты. Тычет Ястреба в это всё носом. Не сомневайся в этом, Ястреб. Просто прими и смирись, прими и смирись, Ястреб. Легче не станет, но другого выбора у тебя просто нет, Ястреб.              Бедный, бедный Ястреб.              Как же это всё, наверное, ужасно, но как же хорошо Даби чувствует себя, охваченный жаром чужого тела и мучением чужой души. Утихнувшей самоуверенностью погибающего существа.              “Ну же, — проносится в голове Даби, — позови на помощь, скажи, что больше так не можешь. Скажи, что если у героев такая работа — это нахрен не про тебя”.              Он безмолвно умоляет Ястреба дать ему насладиться этими словами. Сломленный страданием голос — Даби слышал такие голоса слишком часто. Но он злится, потому что не может представить голос Ястреба. Это почему-то сжимает внутренности, он наваливается на Ястреба всем телом, задыхаясь в накатившем на него гневе и не переставая резко двигать бёдрами. Он не чувствует собственного ритма и двигается хаотично. Стонет Ястребу на ухо. В конце концов, непостоянство перехватывает дыхание. Он утыкается носом в макушку Ястреба. Чужая кожа пахнет болью — солёной и горькой одновременно. Этот запах мутит сознание. В животе скручивается наслаждение. Глаза у Даби закатываются, а его движения становятся более длинными и плавными, тягучими. Он упивается минутами своего сладкого растянутого удовольствия и затем, задержав дыхание, кончает внутрь Ястреба.              Даби выходит из него, и дрожащие ноги Ястреба разъезжаются в стороны. Даби ловит его задушенный стон и, сквозь дымку перед глазами, смотрит на то, как тело Ястреба сначала всё напрягается, а потом обмякает. Бившиеся в воздухе крылья медленно опускаются на матрас.              Ястреб молча принимает своё поражение.              — Только не плачь, — смеётся Даби, который на самом деле молит об этом, и даже не пытается скрыть, что в этом грубом смехе нет ничего хорошего. Что нет никакого милосердия, что нет ни капли сожаления.              Даби всё это чертовски нравится.              — Пошёл ты, — едва различимо мычит в подушку Ястреб, делая вид, будто бы всё нор-маль-но. Даби буквально слышит его сорванный голос, повторяющий это как мантру, — слышит жалкую и одинокую мысль, которая бьётся в его опустевшей голове.              — Клянусь, птичка, — тянет Даби, наклоняясь к его уху. Он всегда долго отходит: голос застревает в горле, челюсть сковывает, но молчать он не может. Он чувствует себя как никогда близким к тому, чтобы ощутить счастье. Извращённое, ядовитое, оно жжёт изнутри и тянется истомой в потяжелевшем после секса теле, — если у тебя глазки на мокром месте, я тебя до утра не отпущу.              Ястреб резко переворачивается на бок, и Даби уже даже готовится к атаке — он ждёт чего угодно.              Но.              Ястреб снова был долбанным “но”.              — Если ты нацелен на второй раунд, — с усталой улыбкой произносит он, — то дай мне хотя бы передохнуть. Осталось же в тебе что-то человеческое.              Все слова застревают у Даби в горле.              Ястреб не разбит.              Ястреб жив и пылает энергией.              Он уставший, но... спокойный.              И от этого в Даби бьётся паника.              Твою мать. Твою мать. Твою мать.              Раньше, чем он понимает, что делает, Даби обнаруживает свои пальцы на шее Ястреба.              — Кинк на удушение, Даби? — незаинтересованно спрашивает Ястреб и смеётся. Даби даже не пытается его душить. Он хватается пальцами за чужую кожу, но боится надавить сильнее. Улыбка на чужих губах — безжизненна, и ему страшно. — Только не оставляй следов. — Ястреб вытягивает шею. — А если не умеешь, то и не берись, будь добр.              Даби впервые за долгое время чувствует себя сломленным. Он думал, что стоит на самой вершине, но вот он тут — стоит на коленях перед Ястребом. Перед его игрой. Или, что страшнее, перед его геройской холодной искренностью.              Герои были для Даби пустой оболочкой, под которой прятались склизкие ублюдки. Чуть надавишь на них — и они охотно выскользнут из твоих рук: что угодно, помогите. Любой бы выскользнул, даже Тодороки Энджи бы сдался. Но Ястреб остался. И позволил себя раздавить.              Чего он вообще хочет? Даби не решается двинуться мыслями в эту сторону.              Даби страшно понять, чего он сам сейчас хочет. Убить или прибиться под чужой бок диким зверем, который чувствует сильную руку?              — И? — спрашивает Ястреб, и пальцы Даби нервно дёргаются, ослабляя хватку.              — Ничего, — выдавливает он и растерянно смотрит на Ястреба. Его пальцы скользят по чужой груди, а затем бессмысленными кусками плоти виснут вдоль его тела.              Казалось бы: Ястреб уничтожен. Но, в отличие от Даби, он тянет руки вверх.              — Ты зверь, — смеётся Ястреб.              Он не должен смеяться, но он смеётся, и сердце Даби так сильно болит.              — Останься на ночь, — он пытается превратить жалкую мольбу в приказ.              Ястреб подыгрывает ему в этой лжи:              — Останусь, но предупреждаю, что мне нужно немного...              — Не для секса, — спокойно перебивает Даби с бешеным сердцем в груди.              Он будет проклинать себя за это. Он будет проклинать себя за тепло, которое хочет почувствовать. Тепло так близко, а у него в самой природе заложена неспособность балансировать между холодом тела и жаром сердца. Спокойствие пьянит. У него никогда его не было, этого спокойствия. Но он видит спокойствие в глазах Ястреба, которое пришло на смену его изначальной уверенности. Возможно, потому что он уже пережил худшее.              — Не хочу сейчас говорить о делах, — признаётся Ястреб, по-птичьи склонив голову набок.              Даби молчит, не зная, что сказать, а когда Ястреб пытается отвести взгляд, он ловит его за подбородок и мягким движением поднимает его голову так, чтобы он посмотрел ему прямо в глаза.              — Кошмары, — почему-то выдавливает он. — Мне снятся кошмары. Побудь со мной. Не хочу оставаться один на один с этим дерьмом.              Потом ему будет стыдно признаться самому себе в том, что в его мыслях промелькнуло: “Спаси меня”.              Что ж, общество сказало, что он злодей, так что он каждый раз нагло выжимал из этой своей роли всё, что можно. Это развязывало ему руки и позволяло нагло врать. Это позволяло ему не стесняться всего того, что было так свойственно человеческой природе и что так ужасно порицалось в геройском обществе.              Никаких кошмаров не было и в помине — сны Даби были тяжёлыми и злыми, они давали ему проникнуться пустотой на некоторое время, но в это же время отнимали шанс на утешение в ночных мечтах. Он просыпался так, словно заснул пару секунд назад. Но сегодня он не позволит себе забыться. Он не будет спать. И он прекрасно знает, что Ястреб тоже не будет спать. Он не позволит себе потерять бдительность рядом со злодеем. Они будут лежать, прикрыв глаза, и играть в молчанку. Будут дальше проживать эту тяжёлую жизнь.              Ястреб мог бы отказаться. Это бы не было чем-то странным, даже если бы Даби ему верил. Но Ястреб герой. Поэтому в его глазах скользит что-то нежное и тёплое. Поэтому он соглашается.              — Что тебе снится? — тихо спрашивает он, проведя большим пальцем по скобам под глазом Даби.              Даби тычет пальцем в свой ожог.              — Пожар.              Он врёт, врёт, врёт. Пожара в его жизни так много, что он не имеет никакого права врываться в его сны.              — Это страшно?              — Это страшнее смерти, — отвечает Даби, подумав пару секунд.              Ястреб смотрит ему в глаза, а потом устало откидывается на подушку. Даби ложится сверху, полностью накрывает его тело своим. Как будто пытается защитить, спасти, но неизвестно — от кого именно. От себя спасать уже поздно.              Ястреб зарывается пальцами в его жёсткие волосы.              — Такой сентиментальный, — говорит он ему на ухо. Голос у Ястреба такой, будто Даби его не ломал и не насиловал каких-то жалких десять минут назад. — Любишь обниматься и всё такое? Может, мне следует тебя на свидание пригласить тогда, м?              Даби растерянно смеётся в его кожу, а потом прикрывает глаза, пытаясь расслабиться. Он слышит чужое спокойное сердцебиение. Ястреб дышит ровно, его наверняка учили этому с самого детства. Спокойное сердцебиение — такое, будто всё хорошо. Даби знает, что Ястреб не в безопасности и что он не в порядке, знает, что он, Даби, — единственная этому причина.              Если Ястреб на самом деле выиграл, а Даби действительно проиграл, почему бы ему не взять реванш?              Может быть, потому что борьба была заведомо напрасной. На этом поле боя, по другую сторону которого стоит Ястреб, ему искать нечего.              Но если он это знает, что тогда? Что же его так тревожит?              Может быть, то, насколько Ястреб ужасно похож и не похож на него одновременно? — предполагает его измученное собственным насилием сознание. Их жизни идут параллелями — он знает об этом лучше других, ведь мамочка Ястреба была совершенно беспомощна перед ним и его угрозами.              Красивый образ Ястреба скрывал за собой печальное прошлое, точно так же, как красивый Тойя Тодороки скрывал за собой печальное будущее.              Только вот Даби думает и понимает: в печальном будущем есть что-то и от его вины — признавать это совсем не хочется, но... наверное, он сам так же, как и они все, предал себя, когда вместо спасения стал погибелью, и его ярчайший свет, которого в нём никто не разглядел, превратился в тьму, которую больше не посмеют игнорировать.              Ястреб себя не предал. Он сделал всё, чтобы стать светом. Пусть этот свет казался фальшивым и напыщенным, пусть среди отбросов, к которым его закинули, свет пришлось сделать совсем тусклым. Но это — преданный свет, секундный, свет не для себя, а для других, свет жертвенной погибели. Но всё-таки свет. Смешно, — очень смешно, учитывая всю подноготную мальчика по имени Таками Кейго, — но Ястреб действительно герой. И Даби обнимает его не как человека, а как свою умершую надежду — робко, кончиками пальцев касаясь гладкой кожи. Он обнимает то, что должен был представлять из себя его отец, что должен был представлять из себя он сам в своих глубоких детских мечтах.              Он пробирается руками под Ястреба и обнимает его сильную спину. Даби обнимает единственную спину, за которой можно укрыться. Но Даби знает себя и знает этот мёртвый мир. Он ощущает эту спину в первый и последний раз.              Ястреб шарит рукой в его волосах со странной нежностью. Его тихие объятия сквозят не фальшивой игрой, а искренним беспокойством, желанием защитить. Даби прижимается губами к коже Ястреба, думая о том, насколько же надо быть непорочным, чтобы видеть в Даби страдальца, чтобы сочувствовать ему, нихрена про него на самом деле не зная.              Он ловит себя на мысли о том, что Ястреб прекрасен. Не прекрасен, когда он играет, не прекрасен, когда он истекает кровью и вымученно молчит под его напором. Ястреб прекрасен в своей тяге наверх. Судьба не зря даровала ему крылья.              Он думает о крыльях Ястреба непозволительно долго. Лежит, прикрыв глаза и уткнувшись в чужое плечо. Ястреб крепко сжимает его, словно не хочет отпускать. Словно верит в то, что Даби можно спасти от кошмара.              Он сам загнал себя в кошмар. Геройство Ястреба тут не поможет, как бы он не старался. Его шрамы впитали чужую кровь, и за ним шлейфом тянется запах горелой плоти.              Когда-нибудь к этому запаху присоединится запах сожжённых в синем пламени алых крыльев.              Даби открывает глаза на этой мысли. Видимо, он сжимает Ястреба в руках сильнее, а его дыхание учащается. Ястреб неспешно, как будто спросонья отстраняется от него, чтобы заглянуть ему в лицо.              — Что-то приснилось? — тихо спрашивает он.              — Да, кое-что неприятное, — зачем-то выдавливает из себя Даби, понимая, что про “кое-что неприятное” можно было и соврать — перед Ястребом можно было лукавить и дальше. Можно было сказать, что это был бредовый сон. Можно было сказать, что он не помнит. Можно было сказать что угодно, но Ястребу он почему-то ответил именно так.              Даби нехотя садится на кровати и трёт глаза пальцами. Ястреб бесшумно лежит на боку. Даби закрывает глаза и прислушивается к звукам мира вокруг. Ястреба здесь словно бы не существует.              Он ловко поправляет на себе одежду, встаёт и оборачивается на Ястреба. Тот внимательным, хищным взглядом глядит на него. Проверяет, что Даби в порядке. Даби не может выдавить из себя ухмылку. Он не может выдавить из себя хотя бы одно словечко, поэтому он уходит, не прощаясь, лишь открыв дверь на балкон.              Он быстро спускается вниз в темноте подъезда. Утренний свет бьёт в глаза.              Он прячется в закоулке со стороны, на которую выходит балкон этой ужасной, пропахшей болью квартиры. Время тянется бесконечно долго, что-то густое медленно, но болезненно собирается у Даби в горле. Он не может сосредоточить мысли после бессонной ночи. Он усталый, он чувствует себя грязным. Ему хочется залезть в ванну и желательно утопиться. Он проклинает себя за то, что его мысли не собраны, хватает себя за волосы, тянет их в стороны так же, как делал это когда-то в детстве, и медленно опускается на корточки рядом с мусорным контейнером.              Окраина города неспокойно шумит в стороне, но Даби кажется, что он буквально слышит шелест крыльев, когда Ястреб, одетый и спокойный, выходит на балкон. Ястреб смотрит вниз и, как кажется Даби, находит его своим цепким взглядом. Даби не знает, что делать, но он пытается придать своей скрюченной позе какую-то сумасшедшую беспечность — злодеи странные, что с ними можно поделать?              Ястреб отворачивается от него и одним рывком крыльев поднимает себя вверх. Даби смотрит на то, как он быстро поднимается над домом, а затем стремительно прячется за крышами других многоэтажек, теряясь в беспечности голубого утра, до которого Даби никогда не достанет.              Даби не понимает, почему, но из его горла вырывается крик. Это не слово и не фраза — очень странный, больной звук, беспрерывно длящийся около десяти секунд. Затем крик Даби переходит в утихающий смех. Он ощущает тепло крови на своих щеках.              Всё-таки он не сам, не в одиночку пришёл к этому — так он себя оправдывает. Его цель была определена невыносимостью прошлого, невыносимостью человеческого эго, которое почему-то скрывалось за безвинным званием героя.              Его цель — единственное, что сейчас способно удержать его на плаву. Без неё он будет таким же пустым местом, каким был в детстве — ни для чего, ни для кого, тихая бесполезность. Так что Даби не собирается отступаться от своей цели — ад всё ещё ждёт своих грешников. Праведники скрываются в небе, клеймённые тяжестью своих мытарств.              Даби проиграл Ястребу бой.              Но Даби не проиграет им войну.              Эта мысль даёт ему спокойно взглянуть в ясность рассвета — голубую, как его карающее пламя. Он встаёт. Делает шаг, делает второй — и уже не может остановиться.              Отступать некуда.              Только вот от того, что герой Ястреб погибнет от его рук, становится невыносимо горько.