Жизнь будет прекрасной!

      Обанай никогда не любил выражаться, но сейчас он вспомнил все нецензурные слова услышанные от Санеми. Голова неимоверно болела, отдаваясь болью в висках. С трудом разлепив гетерохромные глаза, он увидел больничный потолок, и почувствовал запах лечебных трав. Слава богам, что сейчас он не чувствовал боли, однако присутствовала сильная слабость во всем теле. Как он почувствовал, на его теле не было места, где не были бинты. С трудом расфокусировав взгляд на вазе у окна, он не вольно сравнил ветку сакуры с Канроджи. Воспоминания последних событий пришли к нему внезапно. В ужасе полностью раскрыв глаза, он снова и снова перебирал воспоминания.        Лежащая на его руках Мицури, была буквально вся в крови. Ему хотелось кричать от распирающего чувства в груди. Он не защитил её. Он не достоин ее. На его глаза навернулись слезы. Горечь утраты. Страх. Ненависть. Он ненавидел Мудзана полностью без остатка, каждая вещь которой он касался, каждый след на земле, он ненавидел каждое доказательство того что он существует. Сейчас же глядя на то как Канроджи истекает кровью, ему хотелось снова и снова убивать Кибуциджи. Он посмел тронуть самое ценное что у него есть. Единственный светлый лучик в его жизни, который сейчас истекает кровью. Разум постепенно затуманивался, и тело будто налилость свинцом. Единственное что он помнит это то что Мицури забирают из его рук.       На глаза навернулись слезы. Несчастья преследовали его всю жизнь, начиная с его рождения. Мицури была солнцем в его жизни. В его голову неожиданно закралась надежда что сейчас она может быть жива.       Он не помнит сколько уже бездумно пялится в потолок. Из этого занятия его вытянул скрип двери. Сейчас уже была почти полночь, Аой уже ему оказала нужные процедуры, игнорируя его попытки спросить про Канроджи, ссылаясь на нужный ему покой. Она не стала долго задерживаться и пожелав ему скорейшего выздоровления, вышла из комнаты.       Лунный свет освещал лишь половину комнаты, и вокруг него стоял лишь полумрак.       Спустя какое то время, бездумного разглядывания потолка, он услышал чье-то шарканье за дверью. Невольно напрягшись, Игуру уставился в ожидании в дверь.       Дверь с против скрипом медленно отворилась, и он увидел чью то слегка сгорбленную фигуру. Глаза быстро пробежались по девичьей фигуре, в полумраке лицо было не разглядеть. С каждым шагом загадочной фигуры, его глаза все больше расширялись. Перед ним хромая шагала в его сторону до боли знакомая розовая шевелюра. В глазах внезапно защипало. Сердце болезненно сжалось.       Вся замурованная в бинты, с трудом шагая на дрожащих ногах, под глазами красовались большие синяки от недосыпания. Весь ее вид излучал жалость, но он чувствовал чрезмерную радость, от того что его любимая сейчас не важно в каком виде, но живая. Казалось что это все сон, сейчас он проснется и снова впадет в свою депрессию. Но пусть и так, он хочет как можно дольше видеть ее. Слезы которые уже скопились в глазах полились.       Мицури же вымученно улыбнулась, и добравшись до кровати Игуру, аккуратно легла рядом. Они понимали друг друга без слов. Приобняв его рукой, она лежала на его здоровом плече. В больших зелёных глазах скопились слезы. Наконец-то она увидела его. Наконец-то она увидела живого его. Уже не сдерживая всхлипы она уткнулись в забинтованную шею Обаная, и уже ревела в три ручья.       — Игуру-сан, никогда, слышите, никогда не пугайте меня так! — дрожащий голос Мицури, был таким родным и теплым, что Обанай не выдержал и улыбнулся. Его глаза тоже были давно на мокром месте.       — Я люблю тебя – такой простой фразой он выразил все свои эмоции, он сказал то, на что ему не хватало смелости сказать все эти годы.       — Я… Т-тоже, л-люблю вас.       Он никогда не был настолько счастлив, то чего он боялся так и не случилось. Не важно что будет дальше, он защитит Мицури даже ценой своей жизни. Наша жизнь только начинается, у них ещё есть достаточно времени, а сейчас он будет наслаждаться ее теплом и запахом ее розовой шевелюры.        Рядом с ней жизнь будет прекрасной!