Братья-разбойники

— Ярмарка! Ярмарка! Под стены Вайтрана прибыл большой каджитский караван. Звенели монеты, ржали кони, галдела разноголосая толпа. Каджитские женщины — большие кошки с длинными хвостами — степенно отсчитывали сдачу, уверяя, что «каджит не контрабандист, каджит честный торговец», но всяк знал, что, стоит позвенеть монетами чуть погромче, как из закромов «честного торговца» откуда ни возьмись появится бутылка контрабандной скумы. Старый каджит разложил гадальные карты, еще один продавал из-под полы тома «Похотливой аргонианской девы», а молодой красавец достал арфу и ладил струны, собираясь спеть очередную балладу... А над всем этим высилась чарующая громада Вайтрана с его крышами и шумливыми улицами. Отец кое-что привез на продажу. Он был шорником, работал вчетвером с сыновьями и дочерью, и его товар охотно покупали. Хельги казалось, что сегодняшние барыши окупят все нужды семьи, но нет — они не купили и половины того, о чем вчера говорила мать. — Что ж, — сказал отец, — еще месячишко поработаем, а там, глядишь, неплохо наваримся. В глубине души он боялся именно того, что дало бы ему наибольшую прибыль: войны. Вайтран сохранял нейтралитет, ко всеобщей радости, но кому бы можно было сбыть столько сбруи, как не армиям Империи или Братьев Бури — отцу было все равно, кто ему платит. Ненасытный молох, война пожирала тысячи жизней, а с ними горы снеди, упряжи, одежды, оружия и доспехов — только успевай клепать, сутками не выходя из мастерской! Хельги думал о том же. Ему нравилась девушка из мясной лавки, однако он не решался заговорить о том, чтобы посвататься к ней: на свадьбу у них бы не хватило денег. Когда она вошли в ворота, Рунольф дернул Хельги за рубаху. — Да? — тот обернулся к брату. Рунольф был необычно серьезен. — Тебе не надоело день-деньской просиживать в мастерской и возиться с кожаными обрезками? Клепать эти заклепки? Смотреть, как Эрна вышивает седла, на которые она никогда не сядет? — Еще как надоело, а что делать? — Слушай, — Рунольф нагнулся к уху Хельги и спешно зашептал, обдавая горячим дыханием: — Ты не был за стенами под самым Драконьим пределом? — Нет, а что? — Там логово разбойников! Хельги поежился. — Хорошо, что мы туда не ходим, — промямлил он. — Это что же хорошего, простофиля ты? Они живут как хотят, ничем не связаны, никого не боятся, у них жратва, дорогое оружие, деньги! — Сам ты простофиля. Они отбирают это все у таких, как мы! — Ну и что? Пусть будут поосторожнее! И потом, — Рунольф подмигнул, — кто тебе сказал, что они там сидят до конца жизни? Денег загребут — и прощай, вольница, здравствуй, богатая житуха в Вайтране! Женишься на той красотке из мясной лавки, надаришь ей золотых побрякушек, которые спер у какого-нибудь купчины... — Иди ты! Хельги тогда отмахнулся от Рунольфа. Но все в мастерской отца стало казаться ему скучным и убогим. Мать, которая трижды в день звала трапезничать, сестра с ее расшитыми седлами, отец с его нудными поучениями, а хуже всего — бедность, бедность и беспросветность... И Рунольф, которого мысль стать разбойником захватывала все больше. Хельги по-прежнему не желал его слушать, но однажды он вошел в мясную лавку за олениной и услышал, как мясник внушает дочери: — Хватит думать о развлечениях! Тебе нужен богатый жених, чтобы ваша жизнь была сытой и благополучной, а не вертопрах без гроша в кармане! «А не бедный сын шорника», — уныло подумал Хельги, потарахтел костяшками пальцев о прилавок, привлекая к себе внимание, купил оленину — к его досаде, продавать мясо вышел сам мясник, а не его дочь, — расплатился и вышел. «Сколько ни работай, все равно богатства не наживешь. И мать еще твердит, что мы живем зажиточно! Может, и богаче соседей, а все равно гроши считаем! Прав Рунольф, уж лучше идти на разбой...» Он еще посопротивлялся этой мысли, уговаривая сам себя, что это нехорошо, что нападать на людей подло, что будут неприятности со стражей, что тень разгульной жизни брата накроет ни в чем не повинных родителей и Эрну... а в ушах так и звучало: «нужен богатый жених, нужен богатый жених!» Наконец, он сказал себе: «Накоплю денег на свадьбу и новый домик для нас с ней, — и вернусь к честной жизни, и вообще, я не буду никого убивать, только грабить, я же не душегуб какой!» И утром заговорил с Рунольфом... — Вот, наконец-то! А то я уж думал сам уходить! И вещи собрал, — обрадовался тот. — Эрна знает? — Эта зануда? Еще чего! Она же будет брюзжать, пока мы не завалим ее золотом, да еще и страже сдаст! Старикам — так точно! ...Холодный предрассветный ветер неприятно обдавал лицо. Хельги с досадой подумал, что отец, наверное, рассчитывал на его помощь, но тут же успокоил себя тем, что раздобудет денег, и старик все простит. Они пришли к скале под Драконьим пределом. Идти пришлось долго, Хельги порядком устал, и вдруг к его горлу прижался кинжал. — Ни шагу больше! — Погоди, — сказал Рунольф, как будто и не испугавшись, — ему тоже угрожали ножом. — Мы к вам. Можно с вами? Грубый хохот был ему ответом. Люди, которые вышли из-под скалы, вызвали у Хельги невольную оторопь. Грязные, дурно пахнущие, с грубыми и жестокими рожами, — нет, не были они той веселой вольницей, о которой разливался соловьем Рунольф по ночам. Даже смех у них был каким-то гадким. Но дороги назад уже не было. — Ну, — сказал самый старший из разбойников, — посмотрим, чего вы стоите, сопляки. Его звали Асгейр; он не был старшим по возрасту, но разбойники слушались его безоговорочно. В первый же день он ткнул на грязные подстилки и рыкнул: — Сопляки, здесь будете дрыхнуть, а пока жрать! Так началась разбойничья жизнь Хельги и Рунольфа. Скудная пища — мясо, отдававшее тухлятиной, и черствый хлеб, ложка капустного супа... «Непохоже, чтобы они купались в роскоши», — подумал Хельги, преодолевая отвращение. Но золото у разбойников было. Хельги убедился в этом, когда немного пожил среди них. Присматриваться он не решался: любой здесь мог подумать, что Хельги замышляет кражу, и пырнуть его ножом. Хотя красть у своих считалось высшей степенью низости, разбойники проделывали это что ни день. Настоящей дружбы, о которой мечтал Рунольф, между них не водилось: каждый опасался быть обворованным, убитым или проданным страже, а многим и монет не надо было, чтобы сдать стражникам кого-нибудь из подельников. Они держали добычу кто где: одни — в трухлявых деревянных сундуках, другие — в засаленных тряпичных свертках под головой. Деньги у них не держались, однако. Новые «друзья» вместо того, чтобы копить или покупать что-нибудь, проигрывали их в кости или спускали на скуму с суджаммой. — Чего уставился? — крикнул одноглазый Бьярни, на котором не было ни одной целой вещи: сплошные лохмотья. — Я вот думаю, — осторожно начал Хельги, — отчего ты, Бьярни, не купишь себе новые сапоги? — Сдурел? — удивился Бьярни. — С чего это я буду покупать то, что можно взять силой? Я известен за свою удачливость, а покупают только неудачники! — Но у тебя же от сапог одни лоскуты остались! Бьярни разразился хохотом. — Коль тебя это тревожит, отдай-ка мне свои, — сказал он, отсмеявшись. — Вот дурак сопливый, а? Скоро будет караван, там новые и раздобуду! И он отвернулся от Хельги, присосавшись к бутылке суджаммы. Рунольф опустил голову. Хельги и раньше подозревал, что старший брат ни разу не видел живого разбойника, а теперь переживает одно из самых горьких разочарований в жизни. — Пьяницы, — буркнул он на вопрос Хельги. — Вот что бывает, когда люди получают в руки деньги, а тратят их даэдра знает на что. Но уж мы-то с тобой так не сглупим! — Я бы ушел отсюда после первого же каравана, — шепнул Хельги. — Не пыли. Надо насобирать побольше добра, а уж потом уходить. Главное, не стать таким же пьяницей, как Бьярни! Шли дни. Хельги немного притерся и почти поверил, что его новые товарищи не так уж плохи, а с одним, по имени Олаф, даже надумал подружиться. И вот настал момент, когда Хильдур, старуха, стоявшая в тот день на стреме, крикнула: — Караван! Поднимайте зады, бездельники! Вскоре показался караван. Всего три телеги, укрытые дерюгой, и фургон, где сидели караванщики, но Хельги они показались невероятно желанными. «Эти торгаши с нас дерут втридорога, — подумал он. — Сейчас получат по заслугам!» — Ни шагу дальше! — крикнула Хильдур; ее старческий хриплый голос прозвучал, как карканье ворона. — Каджит тебе покажет «ни шагу», — выкрикнул звонкий мужской голос. — Прочь! Двое ловких каджитов выскользнули из фургона. У одного в руках оказалось копье, у другого — лук. Хильдур с рыком бросилась на лучника, но тот, проворный и гибкий, ускользнул от ее ножа, бросил стрелу на тетиву... У Хельги перехватило дыхание. Он думал, что все окажется просто: торговцы, дрожа от страха, отдадут им деньги и поедут своей дорогой. Но лучник не собирался удирать — он ловко спустил тетиву, и звон ее разнесся в морозном воздухе, а Хильдур со стрелой в горле захрипела и начала оседать с подкосившимися коленями... — Мамаша Хильдур! — хрипло взревел Бьярни. — Ах ты! — он бросился, размахивая мечом, но путь ему преградил каджит с копьем. Молниеносное движение — и Бьярни упал, пригвожденный копьем к земле, крича от боли. Крики быстро стихли, по телу Бьярни прошла предсмертная судорога. Огромная ярко-алая лужа расползлась из-под него и подступила к ногам Хельги, и не сразу Хельги понял, что это кровь... Асгейр тем временем орал: — Заходи с тыла! Сопляк, чего встал! Хельги опомнился и вместе с остальными начал карабкаться на телеги. Они срывали дерюгу, хватали тюки тканей, кувшины с вином и какие-то свертки; те, кто получше владел оружием, тем временем дрались с охранниками. Асгейр выволок из фургона пожилого купца. Тот, несмотря на возраст, отнюдь не собирался сдаваться без боя; кинжал в его лапе так и сверкнул, полоснул Асгейра по боку. — Сволочь, — прорычал Асгейр. — Сопляки! Марш сюда! — Связать его? — догадался Рунольф. — Кой даэдра связать! Нож доставайте! Рунольф с удовольствием приставил нож к горлу старого каджита. — Только пикни, продажная шкура! — громко сказал он. — Не-не-не, так не пойдет, — хмыкнул Асгейр. — Ты думал, зачем тебе нож? — Ну, припугнуть... — Дубина! А ну, перережь ему глотку! — Но... — Ты вливаться к нам собираешься? У нас все повязаны кровью! Хельги казалось, что он в дурном сне, и он отчаянно пытался проснуться, а Олаф, его новый приятель, вовсе не приставил кинжал к его шее и не нажимает на кожу так, что по ней ползет горячая капля... — Режь! А то пришью сопляка! — заорал Асгейр страшным голосом, и Рунольф, закусив губу, дрожащей рукой всадил нож в шею торговца... Ночью Хельги ворочался и не мог сомкнуть глаз. Как только он закрывал их, перед внутренним взором вставал старый каджит, его кошачье седое лицо, его обреченный взгляд — и горло, страшной дырой распахивающееся навстречу лезвию, и кровь, Талос, сколько же крови, и рубашка, и плащ старика, и штаны Рунольфа, и его же руки — все красное от крови... «Надо бежать отсюда, — думал он. — Но как бежать? Куда? Домой? Но Рунольфа же посадят за убийство! Отец не расплатится!» Подстилка справа пустовала. Три дня назад Бьярни похвалялся тем, что раздобудет сапоги в очередном караване. А теперь ему ни сапоги, ни суджамма не понадобятся... Асгейр, раненный в бок, два дня провалялся на пропитанном кровью тюфяке. Олаф, кое-как умевший обращаться с ранами, перевязал его тряпками, на том все «лечение» и закончилось. Рунольф заикнулся, что надо бы лекаря, но остальные его затюкали. — Совсем, что ли, башкой тронулся? — заорал на него Олаф. Он по-прежнему, как будто и не было кинжала у горла, выказывал расположение к Хельги, но того теперь тошнило от одного вида ухмыляющейся небритой рожи. Хельги понимал: прикажи Асгейр — и Олаф всадил бы кинжал ему в глотку, так же быстро и сноровисто — и так же спокойно, без малейшего колебания, как и все, что делал Олаф до этого. Но и от самого Хельги ожидали того же. Он пересчитал деньги, которые ему достались после дележа. Немного. Не больше, чем выручка за проданную сбрую. Правда, еще ему дали рулон шелка, флакон розового масла и большую сулею оливкового. Хельги, глядя на это, немного повеселел и начал прикидывать, как забежит домой, отдаст деньги и масло матери, а шелк разделит. Половину — сестре, Эрне, а то она постоянно сидит с шелковыми нитями над вышивкой, а сама ходит в дешевой шерсти. А половину и розовое масло — понятно кому! Рунольф цокнул языком. Он сидел в очень подавленном настроении, но от болтовни брата немного оживился. — Маловато, — сказал он. — Мясник свою дочку готов за ярла сватать, цены ей не сложит. Он ей такие флакончики, небось, что ни день покупает. Вот бы еще каких-нибудь украшений раздобыть! Серебра, а лучше золота. Тогда, пожалуй, можно действительно идти свататься... Главное, чтобы опять убивать не требовали. Действительно, согласился Хельги. Уж слишком пустячный подарок получается, особенно для дочери человека, который хотел подыскать ей богача в женихи. Убивать — больше никогда! А золотишко бы не помешало... — Эгей, — крикнул молодой разбойник по кличке Куколь, стоявший на стреме, — идет кто-то! — Тьфу, — плюнул Асгейр, — ладно бы караван, а то даже не телега. Ну, ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Вставайте! По дороге двигался одинокий каджит (опять каджит, подумал Хельги, в душе у него что-то перевернулось от воспоминания о старом караванщике). Судя по снаряжению — воин. Но это никого не остановило: что мог один-единственный воин против полутора десятков вооруженных разбойников? Наоборот, они уже подсчитывали, сколько можно будет выручить за его кольчугу и меч... — Ни шагу дальше! Каджит — каджитка, молодая женщина с насмешливыми глазами — повела усами и вдруг выкрикнула: — Фус! Ро! Да! Хельги впервые слышал эти слова и поначалу не понял — ну орет девка что-то по-своему, кто бы не орал... перед такой оравой, ха-ха... И вдруг его смело незнакомой силой, сбило с ног, словно смерч закружил, оглушил, швыряя на землю, и он с ужасом увидел, как Рунольф налетает головой на большой камень, и голова его с треском разбивается, и из нее выплескивается какая-то серая масса, и кровь, и череп распадается на две половинки, как треснутая глиняная миска... А каджитка выхватывает меч и всаживает в грудь Асгейру, вспарывая грудину и брюшину до низа живота, ногой спихивает труп с клинка и разворачивается навстречу Олафу, одним движением снося его руку с кинжалом. Олаф медленно-медленно опустился на колени, ошеломленно глядя на свою кисть с ножом, валяющуюся в нескольких шагах от него, а потом упал лицом в кровь, натекшую с обрубка руки, и больше не шевелился. Хельги захлебнулся воздухом, пытаясь отдышаться. Ужас, боль потери, неожиданность — все это навалилось на него. Наконец он поднялся на четвереньки. Каджитка стряхнула кровь с клинка — страшным и уверенным движением воина, закончившего кровавую жатву — и вложила его в ножны. Спокойно обошла Хельги, ворочавшегося и пытавшегося подняться, вломилась в их пещеру. Хельги слышал, как она обшаривает схроны убитых ей разбойников, как хмыкает — должно быть, нашла любимую книжку Олафа, «Сказ об Аэваре каменном певце», Олаф постоянно изучал ее на досуге в надежде как-нибудь перебраться в Рифтен и вступить в гильдию воров, якобы в книге содержались какие-то тайны карманного ремесла, — как с грохотом что-то опрокидывает. Наконец она вышла. Сверкнула глазами на Хельги и еще кого-то уцелевшего. И ушла, помахивая хвостом. Будто и не было странных слов, убивших половину их шайки, и меча, с легкостью отнявшего жизни еще нескольких. — Довакин, — прошептал Куколь, с трудом поднимаясь. — Хельги, мы хотели ограбить Довакина! Забери меня даэдра, я больше не в деле! Хельги не верил в Довакина, как не верил и в драконов, и в прочие старые легенды. Он подобрался к брату, обхватил его коченеющее тело и зарыдал. Потом обшарил пещеру, нашел в ней кирку и принялся рыть для Рунольфа могилу, вознося молитвы Девяти и с ужасом думая, что он скажет матери. Он бы с радостью ушел вслед за Куколем, убегавшим куда-то с узелком — награбленные деньги забрала... Довакин, если он не ошибся. Несколько разбойников откашливались после удара ее Криком, перепуганные и бледные, но уходить не собирался больше ни один. И Хельги подумал о дочери мясника и украшениях, которые он хотел раздобыть для нее. — Давайте их похороним, — сказал он, указывая на погибших товарищей, — а потом подождем новый караван.