Красноречие

Солнце уже давно зашло, когда Феликс пишет Чану простое "иду к тебе". Это сопровождается очаровательным улыбающимся смайликом, который так явно Феликс, что Чан может почти видеть, как он делает то же самое выражение. "не могу дождаться!" отвечает он мгновенно. В тот момент, когда его сообщение отправляется, он сохраняет свой прогресс в песне, с которой возился, и делает всё возможное, чтобы закончить мелодию, на которой он сосредоточился. Почему-то Чан сомневается, что Феликс позволит ему сделать много работы, когда он будет здесь. Сегодня вечером Феликс находится — или находился — в репетиционной комнате, работая над своим пением. Иногда, когда он делает что-то, чем особенно гордится, он отправляет это в их групповой чат, всегда ласково застенчивый и требующий критики, а не похвалы. Конечно, его парни всегда хвалят его, как будто он всё-таки спустил звёзды на землю. Пение Феликса так же сладко и прекрасно, как и всё остальное в нём, и все с удовольствием говорят ему об этом при каждом удобном случае. Как бы Чан ни хотел, чтобы Феликс был дома, отдыхая, как он того заслуживает после долгого дня, его компания приятная. Идти домой в одиночестве никогда не бывает весело, особенно зимой, когда кто-то, с кем можно поделиться теплом тела, практически необходим для выхода на улицу. Кто-то быстро стучит в дверь, звук лёгкий и мелодичный. — Входи, — зовёт Чан, скорее в шутку, чем на полном серьёзе — они оба знают, что Феликсу не нужно разрешение, чтобы прерывать его во время работы. — У меня есть идея, — объявляет Феликс, вальсируя в студию, мгновение оглядывая комнату, прежде чем сесть на подлокотник одного из кресел. Если предугадывать, он не будет там долго — в тот момент, когда Чан отодвинет свой стул от стола, Феликс придёт и заберется на его колени. — И что же это? — рассеянно спрашивает Чан, всё ещё сосредоточенный на работе. Несмотря на это, само присутствие его парня заставляет подсознательное напряжение в его плечах ослабевать, сама его душа купается в ауре постоянного тепла Феликса. Боже, Чан так его любит. — Я хочу попытаться заставить тебя кончить, — весело говорит Феликс, и тут взгляд Чана отрывается от компьютера, поворачивается и смотрит на Феликса широко раскрытыми глазами, — только моим голосом. Чан изумленно смотрит на него. — Что? — повторяет он еле слышно, уши горят. Правильно ли он расслышал? Неужели он так долго не спал, что у него начались галлюцинации? Феликс невинно улыбается ему, спрыгивая со своего насеста, чтобы плюхнуться на колени Чана и устроиться там, как будто ему там самое место. — Ты меня слышал. Я хочу заставить тебя кончить, просто разговаривая. — Это... — Чан без понятия, что сказать или даже подумать. Солнце светит, небо голубое, а голос Феликса чувственный, как карамель и бархат. Все, кто когда-либо слышал его, знают это, и Чан не исключение. Конечно, они и раньше играли с голосом Феликса во время секса — к этому времени они уже провели полную инвентаризацию всех грязных разговоров. Но это совершенно чужая территория, далеко за пределами обычного знойного шепота, которым Феликс любит дразнить своего парня, когда они вместе. Как это вообще будет работать? Чан, по общему признанию, и в лучшие времена питает слабость к голосу Феликса, но одного этого достаточно, чтобы заставить его кончить, мягко говоря, кажется натянутым. (Как бы то ни было, он не может отрицать, что более чем заинтригован этой перспективой, и маленький огонёк уже начал разгораться в его животе.) — Это вообще возможно? — медленно спрашивает Чан, стараясь, чтобы это не прозвучало так, будто он отвергает идею Феликса, — Ты знаешь, что я люблю твой голос, но ... только это? — Ну, в попытке нет ничего страшного, — с улыбкой замечает Феликс, — и если это не сработает, я обещаю, что заглажу свою вину. Как мог Чан сказать "нет" на это? — Хорошо, — выдыхает Чан, и Феликс лучезарно улыбается ему. Его парень нетерпеливо тянет его к дивану, толкает и седлает бёдра Чана, прижимая его к месту. Дрожь пробегает по спине Чана от проявления силы, от того, как легко Феликс берёт над ним верх. Пауза. — Как ты думаешь, повязка на глазах может помочь? — Чан даже не успел открыть рот, чтобы ответить, как Феликс продолжил, доставая из кармана толстовки длинную полоску черного шелка. — Потому что я взял на всякий случай, но если ты не хочешь ей пользоваться, то всё в поря- — Подожди секунду, — недоверчиво говорит Чан, — ты всё это заранее планировал? Феликс моргает. — Ну, да, — выражение его лица превращается в идеальную надутую губу, глаза широко раскрыты и одухотворены так, что они оба знают, что Чан никогда, никогда не сможет сопротивляться, — ты так много работал в последнее время, и я хотел попробовать что-нибудь классное с тобой. Чан пытается и не может подавить обожание, которое поднимается в его груди. —Ликс, это- Феликс нежно целует его в нос. — Я знаю, я тоже тебя люблю. Чан чувствует, как его лицо горит, и, к своему стыду, возбуждение начинает гореть в его животе. Он никогда не привыкнет к тому, что его мемберы говорят ему, что они любят его так свободно, так честно. Это заставляет его хотеть- ...Чан понятия не имеет, честно говоря, но это наполняет его медово-тёплым удовольствием и размягчает его мозг каждый раз, когда его мемберы говорят это. В такие моменты, как эти, он отдавал бы своим парням весь мир, если бы они об этом просили, нетерпеливо и беспрекословно, пока это делает их счастливыми. — Если что-то из того, что я скажу, заставит тебя чувствовать себя неловко, дай мне знать, хорошо? — говорит Феликс, внезапно становясь серьезным. Чан почти полностью уверен, что с ним всё будет в порядке — все его бойфренды прекрасно знают, какие грязные разговоры любит и не любит Чан, — но искренняя забота Феликса о его благополучии вызывает обожающую улыбку на губах Чана. — Обязательно, Ликс, — обещает он, наклоняясь, чтобы поцеловать его в уголок рта. Феликс хихикает, высоко и музыкально, и двигается, чтобы завязать Чану глаза. Чан закрывает глаза и сосредотачивается на ощущении пальцев Феликса, скользящих по его волосам, двигающихся мягко, но эффективно, чтобы завязать повязку достаточно туго, чтобы блокировать зрение Чана и не натирать его кожу. У него много практики, и хотя они никогда раньше не пробовали конкретно эту вещь, это далеко не первый раз, когда Феликс и Чан использовали повязку на глазах. — Вот, — напевает Феликс, быстро целуя кончик уха Чана, когда тот откидывается назад и рассматривает свою работу. — Всё хорошо? — Идеально, — отвечает Чан, и в нём внезапно вспыхивает предвкушение. Это немного похоже на то, когда Чан закрывает глаза, чтобы полностью прослушать трек, улавливая каждую тонкую деталь и слои. В те времена музыка была для него целым миром, заставляла покалывать кончики пальцев, а язык ощущать жужжание электричества. Все его чувства работают в гармонии, чтобы воспринимать только одно. Сейчас вокруг нет музыки, но у Чана есть что-то гораздо лучшее, на чем можно сосредоточиться: Феликс. Чан чувствует тепло тела своего парня там, где их бедра прижаты друг к другу, уютно теплое и успокаивающее, как всегда бывает при контакте с его мальчиками. Он слышит слабое дыхание Феликса перед собой и движение ткани, когда он устраивается поудобнее на Чане. Сладкий, слегка цветочный аромат геля для тела Феликса щекочет нос, в равной степени успокаивая и опьяняя. К этому времени Чан уже почти вибрирует от предвкушения. Он знает, что лучше не начинать жаловаться — Феликс может дразнить, когда хочет — но он так взволнован от желания попробовать это, что его терпение начинает истощаться. Раздается тихий звук вдоха, и Чан почти напрягается от волнения. — Ты готов, детка? —Феликс говорит своим самым низким голосом, который он использует только во время записей и выступлений для шоковой ценности*. Чан ничего не может с собой поделать — он начинает смеяться. Это в равной степени неловкость, нервозность и нежность от того, как сильно Феликс старается. — Что? — спрашивает Феликс с явной надутостью в голосе. — Прости, прости, — хихикает Чан, — ты просто ... звучал так напряжённо. На сцене это было бы невероятно сексуально, но здесь, в студии Чана, где они оба не накрашены и одеты в свою самую удобную одежду, это кажется смехотворно неуместным. Атмосфера слишком интимная, чтобы оправдать что-то столь мощное. — Я хотел сделать его особенным, — надулся Феликс, и Чан услышал, как он ёрзает на нем, одной рукой опираясь на дивану, — Вот, давай лучше я попробую это. Феликс без предупреждения целует его. Чан мгновенно тает в нём, мысленно вздыхая от ощущения мягких, плюшевых губ Феликса на своих. Это напористый и страстный поцелуй, и через несколько секунд Феликс облизывает рот Чана и слегка покусывает его нижнюю губу, вытягивая из него тихие стоны с каждым укусом. Когда он, наконец, отстраняется, Чан задыхается и краснеет, голова почти кружится от интенсивности ощущений. Он не может видеть, как выглядит Феликс, поэтому всё, что он может сделать, это заметить своё собственное неровное дыхание и влажные губы и вспомнить восхитительные вещи, которые их вызвали. — Лучше, — напевает Феликс низким и грубым голосом. Дрожь пробегает по спине Чана, и он слегка извивается под Феликсом. Больше никаких шуток или оплошностей — у Феликса есть миссия, и он ни перед чем не остановится, чтобы её выполнить. — Сейчас. Голос Феликса глубокий, но нежный, как шум океанских волн вдалеке. Успокаивающий. Хорош для колыбельных и рассказывания историй. Есть также сила, которую он может влить в него, гравитация, которую он может добавить, что делает его голос совершенно леденящим. В такие моменты он истекает сырой силой и авторитетом, заставляет каждое его слово гудеть в ваших костях, как слишком громкая исходная волной, пока это не становится единственной вещью, которую вы можете воспринимать. Что-то грозит взорваться снаружи, и Чан даже не моргнет, если Феликс заговорит с ним. — Ты так красив в таком виде, — напевает Феликс, лаская щеку Чана легким, как перышко, прикосновением, — весь для меня. Чан вздрагивает от похвалы, восторг поёт в его жилах. Возможно, эта идея была лучше, чем он ожидал — Феликс точно знает, на какие кнопки нужно жать, чтобы заставить Чана растаять для него как физически, так и буквально. Иногда Феликс знает Чана лучше, чем он сам себя знает, и никогда не упускает случая сказать ему то, что нужно. — Но ты, наверное, предпочел бы, чтобы все остальные тоже были здесь, а? — в голосе Феликса не слышно и намека на ревность — они оба знают, что он любит делиться, никогда не бывает собственником, когда дело касается их восьмерых. — Чтобы мы все могли смотреть, как ты разваливаешься на части от одного лишь звука моего голоса. Чан сдерживает мягкий, довольный звук при этой мысли. Он любит успокаивающую тяжесть внимания своих мемберов во всех его формах, но есть что-то чрезвычайно возбуждающее в том, что все они наблюдают за ним в его наиболее уязвимом положении, позволяя им судить и обожать его, как им заблагорассудится. — Мы все так тебя любим, так сильно, — воркует Феликс, и это смущает его. Чан так обожает каждого из своих мемберов, и тот факт, что они полностью отвечают на его чувства — это то, что никогда не перестает превращать его сердце в кашу и, менее романтично, заводить его. — Особенно, когда ты полностью заёбанный и милый для нас, — небрежно добавляет Феликс, слегка наклоняясь и понижая голос, и если Чан уже не был твердым раньше, кровь, которая сразу же устремляется на юг, услышав слова Феликса, определенно позаботится об этом. Он всегда хотел дать своим мемберам всё, что у него есть: ум, тело и душу, поэтому доставлять им удовольствие любым способом во время секса — это просто дополнение к этому. Если его парни говорят "прыгай", Чан спрашивает, как высоко. Если они хотят любить его, Чан позволяет им делать с ним то, что они хотят, возвращая им любовь в десять раз больше. Это может показаться неожиданным для некоторых, учитывая, как легко он берёт на себя роль лидера среди Бродячих Детей, но всё, чего Чан действительно хочет — это сделать своих мальчиков счастливыми, быть хорошим для них любым способом. Что может быть лучше, чем беспрекословно следовать каждому их приказу? — Знаешь, мы часто говорили, — медленно и небрежно произносит Феликс, — о том, что хотели бы сделать с тобой. То, что мы могли бы сделать с тобой. Чан бессознательно издает смущающе высокий скулёж, бессловесную мольбу услышать ещё ещё ещё. Феликс хихикает. — Минхо-хён хотел трахнуть тебя на каждой поверхности в доме, так что каждый раз, когда ты будешь входить в комнату, думай об этом. Чан издает тихий гортанный звук, чувствуя, как его уши начинают гореть. Минхо сделал больше, чем хорошо на конкретно этом обещании, трахая Чана везде, от дивана до его двухъярусной кровати до кухонного стола, часто с аудиторией. Он шутит о том, что ест Чана на ужин по крайней мере раз в неделю, но это никогда не волнует Чана долгое времени. — Хёнджини всегда мечтал, чтобы ты водил его по краю так долго, как только сможешь, а потом дергал за волосы, пока он не кончит. Не знаю, говорил ли он тебе об этом, но все остальные заплатили бы, чтобы увидеть, как это произойдет. Чан слышит собственное прерывистое дыхание. Когда Хенджина дергают за волосы, он издает такие звуки, что абсолютно великолепный Чан хочет поместить их в песню, чтобы сохранить их на всю вечность. Он разваливается на части, как разбитое стекло во время секса, всегда быстрый и всегда красивый, и независимо от того, что они в конечном итоге делают, всегда кажется, что они занимаются любовью, а не просто трахаются. — Может быть, нам стоит попробовать сделать это с ним в следующий раз, — дьявольски предлагает Феликс, — заставлять вас дергать друг друга за волосы и грязно разговаривать, пока один из вас не кончит. Чан почти уверен, что умрёт, если это когда-нибудь случится, и этого достаточно, чтобы его хватка на бедрах стала ещё сильнее, а член дернулся, пульсируя между ног. — И ты знаешь, в чём моя слабость, — легко смеётся Феликс, как будто они просто обсуждают погоду, — мне нравится, когда ты поднимаешь меня и трахаешь у стены так жёстко, как я тебе говорю. Чан не может удержаться от стона при его словах — Чан тоже любит это, любит держать стройное тело Феликса в своих руках и заставлять его плакать в экстазе, когда Чан выполняет каждую его команду. — Держу пари, ты бы хотел трахнуть меня прямо сейчас, а? — замечает Феликс. — Да, — стонет Чан сквозь стиснутые зубы. Теперь его член напрягся в штанах почти до боли, и он сделал бы всё, что угодно, чтобы Феликс дотронулся до него. Слава богу, сегодня он не надел слишком узкие брюки. — Мой Чанни всегда так хорошо меня трахает, — хвалит Феликс, и Чан чувствует, как легчайшее прикосновение пальцев пробегает по его волосам. Он не может удержаться от улыбки и склоняется в легком прикосновении, несмотря на то, что оно исчезает так же быстро, как и появилось. — Ты всегда такой хороший для нас, — воркует Феликс, — для меня. Чан бессознательно поднимает бёдра, почти задевая таз Феликса, но не находя никакого трения о его выпуклость. Феликс цыкает на него. — Никаких прикосновений, детка, помнишь? Чан помнит, конечно, помнит, но их первоначальная цель кажется такой незначительной перед лицом его собственного полного отчаяния. — Пожалуйста, — хнычет он, впиваясь пальцами в бёдра, чтобы не потянуться и не взять то, что хочет, — Ликс, пожалуйста. — Что "пожалуйста"? —Феликс хмыкает, кажется, его почти забавляет состояние Чана, и это посылает шок возбуждения через его живот. Бёдра снова невольно дернулись, и тот издал слабый стон сквозь влажные, искусанные губы. — Я могу либо прикоснуться к тебе, либо позволить тебе кончить, — предлагает Феликс, чувствуя, что он пытается сказать, и Чан слышит обманчиво сладкую улыбку в его голосе. — Тебе решать, Чанни. Чан отчаянно хочет попросить оба варианта, но это может закончиться тем, что он не получит ни того, ни другого, поэтому он заставляет себя выбрать правильно. — П-позволь мне кончить, — выдавливает он. — Хороший выбор, — хмыкает Феликс, — как всегда прекрасно, детка. Похвала идет прямо к члену Чана, и он взвизгивает, перемещаясь под Феликсом в равных долях радости и возбуждения. Даже расстроенный и нуждающийся в своем разуме, Чан бесконечно предпочел бы свои нынешние обстоятельства разочарованию Феликса. — Жаль, что ты не видишь себя таким, — задумчиво говорит Феликс, — ты весь красный и так сильно извиваешься — так сильно хочется прикоснуться к тебе. Чан чувствует, как его лицо краснеет ещё больше от смущения — несмотря на то, что говорят ему мемберы, он знает, что не выглядит симпатичным, когда краснеет. Он также знает, что они никогда не позволят ему озвучить эту мысль, поэтому он сопротивляется своему инстинктивному желанию отрицать комплимент. — Может быть, в следующий раз я не буду завязывать тебе глаза — вместо этого я заставлю тебя сесть перед зеркалом, чтобы ты сам увидел, какой ты красивый. Очень яркий образ Чана, смотрящего на своё раскрасневшееся лицо в зеркале, в то время как Феликс шепчет ему на ухо непристойности, всплывает в его голове, и Чан издает сдавленный звук при этой мысли. Может быть, в следующий раз Феликс наденет на него наручники или пригласит других парней присоединиться. Если все они будут работать вместе, Чан, вероятно, не продержится и двух минут. К этому моменту Чан чувствует, что вот-вот взорвется, отчаянно сжимая бёдра в тщетной попытке найти хоть какое-то трение, которое он мог бы использовать, чтобы, наконец, ступить через край. Он безостановочно извивается между ног Феликса, и если это продлится ещё какое-то время, он может действительно заплакать, мысль запредельно унизительна. — Ты можешь быть нашим лидером, но ты знаешь, кому принадлежишь, — шепчет Феликс ему на ухо, — ты полностью наш. Наш идеальный мальчик. Чан беззастенчиво стонет — самое близкое, что он может сказать в знак согласия — и он чувствует, как губы Феликса касаются его уха, когда он улыбается. — А теперь будь хорошим мальчиком и кончи для меня, детка, — бормочет Феликс по-английски, и тело Чана слушается. Он издаёт высокий, отчаянный крик, когда его достигает оргазм, освобождение невероятно удовлетворяет после того, как его дразнили так долго. Всё тело Чана ощущается как лопнувшая резиновая лента, и он вздрагивает и скулит с каждой новой волной удовольствия, которая сотрясает его тело. Феликс ведёт его через это, останавливая прямо перед точкой болезненной сверхчувствительности, и осторожно убирает руки Чана с того места, где они впиваются в его бёдра. Чан почти скулит, чтобы он продолжал, несмотря на дискомфорт, но он знает, что это будет не так хорошо, как он хочет. Небольшая часть Чана оскорблена тем, что он кончил без прикосновений, но остальная часть его слишком удовлетворена и благоговеет перед грязной доблестью Феликса, чтобы беспокоиться. Он чувствует себя так, словно только что очнулся от сна, и притом очень невероятного. — Срань господня, Ликс, — хрипло говорит Чан, стягивая повязку и засовывая ее в карман толстовки. В конце концов она окажется где-нибудь в общежитии для общественного пользования. — Ты потрясающий. На щеках Феликса пылает румянец, зрачки расширены. Когда Чан встречается с ним взглядом, он заметно сглатывает и облизывает губы. — Это было... так чертовски горячо, —выдавливает Феликс. — Ты хочешь, чтобы я тебе помог? — спрашивает Чан, уже поворачивая своё тело в сторону смазки и салфеток, которые он держит в своем столе. Он, к сожалению, не может видеть или чувствовать член Феликса в этом положении, но по опыту знает, что он наверняка твердый и ноющий. Феликс машет рукой, изображая явное возбуждение. -— Позже. Когда мы вернемся домой. — Если ты уверен, — говорит Чан, уже решив загладить свою вину, как только они вернутся в общежитие. Феликс никогда не требует приходить, когда они делают такие вещи, слишком самоотверженно для него, но это не значит, что он не заслуживает этого тысячу раз. — А теперь пойдём со мной домой. Джисони хочет обниматься. Это будет неприятная прогулка домой, как из-за холода, так и из-за дискомфорта его испорченных штанов, но Чан может вынести это, пока он знает, что увидит своих мальчиков в конце. Он мягко обхватывает Феликса за талию и поднимает его, осторожно снимая со своих колен, чтобы тот мог встать как следует. Поскольку одно из идеальных состояний Феликса “быть в некотором роде несомым Чаном”, он безропотно позволяет себя трогать, всё время тихонько хихикая. Чан встает и потягивается, наслаждаясь тем, как хрустит его спина после стольких часов сидения. Феликс делает то же самое, хрустя шеей, на что всегда жалуются его парни: "Ты сломаешь себе шею, Ликс - а!" — и встает рядом с Чаном. Их пальцы переплетаются, и Феликс улыбается ему, солнечный свет яркий и прекрасный. Чан легко возвращает его, отражает сияние своей радости, словно луна, и они вместе выходят из студии. (Когда они возвращаются домой, Чан ублажает Феликса, пока у того не проступают слёзы, и говорит ему, что любит его каждый раз, когда они прерываются между поцелуями. Феликс краснеет в течение нескольких часов после этого, особенно когда ему сообщают, что все остальные в общежитии слышали и наслаждались его стонами. Чан не отходил от него всю ночь, одинаково смущенный, но слишком довольный собой, чтобы беспокоиться. В общем, не-нетипичный вечер.)