Ты всё портишь

Тёмно-красные и оранжевые всполохи пожирали дома, постройки и дворцы. Заливали собою леса, выжигали землю, и дотягиваясь языками до самой кромки раскалённого неба, разрывали его на части. Сизый дым и алое зарево простирались повсюду, насколько хватало взгляда, уходя далеко за горизонт. Ветер приносил звон мечей, крики и последние вздохи тысячи невинных, обдавая жаром с привкусом гари и крови. Гора Цанцюн пала. К завтрашнему утру, когда будут только тлеть угли, она будет стёрта с лица земли. — В Бездне небо почти всегда красное, даже когда чёрные молнии разрывают его на части, и льётся дождь, разъедающий, уничтожающий всё живое на своём пути, пахнущий так, что всех, кто выжил, выворачивает наизнанку от его зловония, оно остаётся красным. Этот проклятый цвет оседает на обратной стороне глаз и въедается под кожу, — едва качая головой, растягивая слова и произнося их с придыханием, рассказывает Ло Бинхэ. Он говорит это практически в губы Шэнь Цинцю, едва соприкасаясь с ним носами и оставляя между ними расстояние не больше толщины рисового листа. — Каждый день в Бездне я мечтал превратить Цанцюн в её подобие. Тебе нравятся мои труды? Ненависть и горестная ярость смешивались с тревогой и постепенно накатывающим ужасом. Шэнь Цинцю побледнел, его лоб покрылся испариной, а сердце колотилось так быстро и громко, что можно было услышать даже на расстоянии. Его школу, его дом, уничтожали, разрывали на части и втаптывали в грязь. Его бессилие было сладко-пряным и самым желанным. — Почему ты просто не мог там сдохнуть, зверьё? — Шэнь Цинцю не прекращает попыток вгрызться Ло Бинхэ в горло или впиться зубами в лицо, даже несмотря на сжимающиеся чуть ли не до хруста пальцы в его волосах. — Сделал бы всем одолжение. — Этому бессмертному лорду нравится тебя разочаровывать, — не прекращая улыбаться, Ло Бинхэ кладёт ладонь ему на шею, поверх неуспевающих сходить синяков, и сжимает. Давит на горло с такой силой, что даже кадык прекращает дёргаться, а второй ладонью закрывает Шэнь Цинцю рот и нос. Хочется сломать ему трахею, выдернуть её, скрутить шею так, чтобы на месте лица оказался затылок, но это будет слишком просто и безболезненно. Так легко эта мразь никогда не отделается. Шэнь Цинцю трясёт, он пытается вырваться, хрипит, слюнявит его руку, и только когда его налившиеся кровью, вылезшие от напряжения глаза начинают закатываться, Ло Бинхэ отпускает его. Бьёт по щекам и с удовольствием произносит: — Какая же ты мразь. Он мечтал об этой возможности почти десятилетие. Кровяные паразиты истязают внутренности, заставляют дышать Шэнь Цинцю, и как бы он не старался оставаться равнодушным, его всё равно трясёт и выкручивает. Он нервно, в спешке, хватает ртом воздух, но задыхается ещё сильнее от боли и бессильно падает Ло Бинхэ на грудь. Пальцы на ногах поджимаются от восторга, а в груди разливаются тепло и спокойствие. — Вечно ты всё портишь. Шэнь Цинцю, не отвечая, отворачивается, не желая мараться об него, впивается взглядом в горизонт, выискивая и ожидая. Надеясь и молясь. Ло Бинхэ чувствует его дрожь и напряжение, упивается тихим скулежом вперемешку с громким, сорванным дыханием. Ло Бинхэ тихо выдыхает, усмиряя напряжённое тело и взбудораженный разум. — Интересно, чего же ты хочешь больше, — Ло Бинхэ накручивает длинную прядь на палец, а потом дёргает со всей силы, вынуждая посмотреть на себя. Шэнь Цинцю недовольно скалится, обнажая истинное, искажённое злобой лицо — его уродство больше не скрывает веер. — Чтобы дорогой Ци-гэ так и не появился или же чтобы наконец-то вернулся за тобой? Даже ало-золотистые отблески огня не сумели скрыть, как быстро кровь отхлынула от и без того бледного лица. Такая трогательная и совершенно несвойственная, болезненная привязанность, которой никак не ожидаешь от такой прогнившей до самого основания мрази, как Шэнь Цинцю. Эта привязанность разлетится на сотни частей, как тончайшее стекло. Ло Бинхэ будет крошить и втаптывать её в грязь, чтобы каждый из осколков вогнать Шэнь Цинцю в то, что у него вместо сердца. У таких, как он, нет сердца. Такие, как он, не заслуживают и крупицы надежды. Совсем недавно Ло Бинхэ потратил почти всю ночь на то, чтобы просмотреть воспоминания о подарке, который он сделал для Юэ Цинъюаня, и потом, раз за разом, показывал их Шэнь Цинцю. Бывший мучитель захлёбывался собственным воем, а Ло Бинхэ смеялся так сильно, что даже в иллюзорном мире у него заболели щёки и губы. У его счастья привкус чужих слёз. — Вырвать бы твой поганый язык и собственноручно затолкать тебе в глотку, чтобы ты, демоническое отребье, издох наконец, — тихо хрипит Шэнь Цинцю. — Мне нравится. Я обязательно вырву твой язык и скормлю его тебе, — отвечает Ло Бинхэ и давит большим пальцем ему на нижнюю губу, обводит по контуру. Бьёт без замаха, когда Шэнь Цинцю пытается его укусить. — Но чуть позже. Ты же никуда отсюда не уйдёшь? Ло Бинхэ знает, что обрубки, оставшиеся от его конечностей, с каждым днём болят всё сильнее, а в те моменты, когда сознание и тело Шэнь Цинцю истязает не он, за него это делают фантомные боли и горечь собственного бессилия. К сожалению, Шэнь Цинцю отказался вылизывать ему ноги ради обезболивающего. — Мерзкое, никому не нужное отребье до сих пор так сильно жаждет внимания учителя. — Учителем ты точно не достоин называться. — В первый день нужно было не чай тебе на голову вылить, а тебя с обрыва сбросить, — с презрением выплёвывает Шэнь Цинцю и улыбается потрескавшимися губами. Ло Бинхэ улыбается ему в ответ так, что у него моментально сводит скулы, треплет по волосам на затылке, как послушную, любимую собаку, а потом вбивает лицом в пол, так, что под ними трескаются доски. Давит демонической энергией, ломает кости. Теперь они оба смеются. Ло Бинхэ бьёт носком сапога по рёбрам, вытирает подошвы о спину, упиваясь тихими проклятиями и тем, как на светлой ткани появляются серые следы от подошв. Клеймить. Испачкать. Растоптать. Унизить. Заставить страдать до самого последнего вздоха. Выблядок Шэнь Цинцю будет жить вечно. Об этом уж Ло Бинхэ позаботится. — Ну сколько можно разлёживаться, словно молодая госпожа, — Ло Бинхэ резко вздёргивает его за волосы и вновь усаживает себе на колени. — Пора вставать! Самое веселье вот-вот начнётся! — Гори в аду, отребье. Из рассечённого лба Шэнь Цинцю стекает почти багряная в зареве огня кровь, заливает глаза и тонкими струйками бежит по бледным щекам. Он скалится в подобии улыбки, обжигающе-ненавидяще смотрит, и на дне потемневших глаз Ло Бинхэ видит сотни картин собственной смерти. — Обязательно. Привести Юэ Цинъюаня! — взмахнув ладонью, приказывает Ло Бинхэ. Услышав заветное имя, Шэнь Цинцю напрягается, вытягивается, словно насаженный на бамбук, и нервно дёргает головой. Проклятья так и не срываются с его губ: Шэнь Цинцю хватает ртом воздух, беззвучно ими шевелит и кашляет кровью, взгляд растерянно бегает в ожидании Юэ. — Тебе не нравится, — шепчет ему Ло Бинхэ и проходится языком вдоль ушной раковины, прикусывает мочку и втягивает её в рот. — Я старался. Он ведёт ладонями по его бокам, по неестественно-тонкой, словно девичьей, талии и тянет за концы пояса, распуская его. Кусает, практически смыкая челюсти на чувствительном местечке, где шея переходит в надплечье. Тонкая кожа больше не пахнет сандаловым маслом и цветами жасмина — пропиталась сыростью подземелья, потом и болью, стала солёной на вкус. Мерзкой, как и всё в этом жутком монстре. Шэнь Цинцю перестаёт дышать и замирает. — Как ты хочешь, чтобы Юэ Цинъюань умер? У тебя есть пожелания? — трогая его живот кончиками пальцев, Ло Бинхэ заставляет кровяных паразитов действовать, смешивает привычную боль с жаром плоти. — Или мне выбрать? Шэнь Цинцю ничего не отвечает, даже перестаёт вращать головой, лишь безвольно хлопает губами, как выброшенная на берег рыба. Вены на его шее и висках вздулись от напряжения. Израненного, в оборванной одежде и кандалах, Юэ Цинъюаня тащат за цепь на шее к столбу, словно животное. За ним тянется кровавый след. Он подволакивает обе ноги, левая рука неестественно вывернута, а правой и вовсе нет. Его привязывают к столбу, и, даже не смотря на то, что он не сопротивляется, демон хлещет его кнутом. Глубокие борозды рассекают грудь и лицо, ломая нос, разрывая одежды, заставляя шататься и едва ли не падать. Страшнее, чем эта картина, Шэнь Цинцю не видел ещё ничего, и осознание этого горячим удовольствием разливается внутри. Все знали, а особенно Юэ Цинъюань, что Шэнь Цинцю слишком часто, необоснованно зверствует в отношении своих учеников, но продолжали молча прятать глаза, потворствуя его жестоким прихотям. Они все должны умереть в муках. С каждым наносимым Юэ Цинъюаню ударом Шэнь Цинцю сжимается, словно это его самого избивают, дёргается и тянется к нему так отчаянно, будто надеется хоть что-то изменить. — Если я отпущу тебя, то ты, извиваясь, словно червь, землю жрать будешь, но поползёшь к нему, да? — Ло Бинхэ прижимает костлявые бёдра Шэнь Цинцю к своему паху и трётся об них, водит ладонями по его впалой груди, давит на сломанные рёбра. — Всего-то чуть меньше одного иня, чтобы можно было рассмотреть всё в мельчайших подробностях. — Зверьё, — выплёвывает Шэнь Цинцю, и Ло Бинхэ чувствует, как напрягаются его мышцы, как дёргаются огрызки рук в попытке дотянуться. Он смотрит в напряжённое лицо, в едва влажные глаза и не может сдержать смеха. В этих мгновениях наслаждения и удовлетворенности больше, чем в сотне ночей с жёнами. Шэнь Цинцю начинает бить крупная дрожь, у него подёргиваются губы. Он впервые по-настоящему боится. Ло Бинхэ развязывает пояс, распахивает ханьфу, приспускает штаны, и только намотанные на руку волосы не позволяют Шэнь Цинцю упасть с его колен. Твёрдый член сочится смазкой, и ждать становится всё сложнее: он исчерпал всё своё терпение ещё в Бездне. Придерживая Шэнь Цинцю под живот, он практически укладывает его себе на колени, раздвигает ягодицы и трётся крупной головкой о промежность. Тот такой тощий, что можно сосчитать каждый позвонок и рёбра, а на белой коже поверх старых синяков расцветают тёмно-багряными пятнами новые. Ничего не говоря, Шэнь Цинцю оборачивается и плюёт ему в лицо. В отблесках алого пламени его зелёные глаза, переполненные ненавистью, становятся чёрными. — Не туда ты смотришь, — Бинхэ хватает его за голову и разворачивает в сторону прикованного к столбу Юэ. Машет ладонью, и его подчинённый отдаёт приказ лучникам. Первая стрела попадает Юэ в плечо, а Ло Бинхэ проталкивает сразу два смазанных маслом пальца внутрь. Внутри Шэнь Цинцю горячо, гладкие стенки болезненно сжимаются, охватывая Ло Бинхэ и стараясь вытолкнуть. Шэнь Цинцю кричит так громко и надрывно, как никогда ранее. Его перетряхивает, он дёргается и пытается соскочить с пальцев, тянет обрубки рук вперёд. Вторая стрела попадает в правое колено, и если бы не ошейник на цепи, удерживающий Юэ, то он бы точно упал. Ло Бинхэ, не тратя времени на подготовку, быстро смазывает свою плоть и просто вламывается в тело Шэнь Цинцю, разрывая и натягивая его на себя — как раз когда третья стрела попадает Юэ в живот. — Ты можешь попросить, — гладя нежными круговыми движениями копчик, словно успокаивая дорогую жену, мягко произносит Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю скулит под ним, но продолжает молчать, содрогается всем телом от боли и собственного бессилия. Живот скручивает от спазмов удовольствия, а во рту пересыхает от восторга. Зарываясь ладонью во всё ещё мягкие волосы, Ло Бинхэ натягивает их, вынуждая Шэнь Цинцю прогнуться, а второй рукой оттягивает ягодицу и начинает рассматривать плотно сжимающее его колечко мышц. Трёт его края подушечкой пальца, давит ногтём и прочерчивает линию вверх, до самых лопаток. Давит на затылок, а потом, схватив за волосы, резко дёргает Шэнь Цинцю на себя, заставляя его приподняться и ещё сильнее насадиться. Член входит так глубоко, что живот округляется, словно из него пытается выбраться паразит, и теперь ладонью можно почувствовать собственную головку. Ло Бинхэ выдыхает тихие стоны в макушку Шэнь Цинцю, но они тонут в его криках. — Тебе нравится то, что ты видишь? — Ло Бинхэ толкается внутрь, разрывая неподатливые мышцы, по его члену и бёдрам размазывается кровь. Сотня стрел пробивает Юэ Цинъюаня насквозь. — Зрелище настолько тебе по душе, что не можешь и слова сказать? — шепчет Ло Бинхэ, скользя пальцами по впалой груди, намеренно болезненно задевая и калеча когтями напряжённые из-за кровяных паразитов соски. Крик превращается в вой, и Ло Бинхэ чувствует, как содрогается от спазмов горло Шэнь Цинцю, пока он вылизывает и покрывает его укусами. Видит, как по перекошенному лицу стекают тонкие дорожки слёз, и собирает их губами. Прижимается к спине Шэнь Цинцю грудью и чувствует, как бешено колотится его сердце, подгоняемое ужасом и отчаянием. — Посмотри, что ты наделал. Это всё из-за тебя, — влажные, резкие шлепки их тел и хриплые стоны Ло Бинхэ заглушают звон мечей и крики невинных. — Всё потому, что ты проклятый выродок, который разрушает всё, к чему прикасается. Судорожно хватая ртом воздух, Шэнь Цинцю захлёбывается в слезах, давится собственными соплями и жалобно скулит, не в силах вымолвить ни слова. Без единого промедления лучники стреляют, и Юэ Цинъюань превращается в игольницу даже раньше, чем Шэнь Цинцю срывает голос. Сыплющиеся градом стрелы пробивают голову, делая его похожим на ежа, втыкаются в глазницы и открытый рот, стоит Юэ не выдержать и начать кричать от боли. Безостановочно вонзаются в пах, грудь, ноги — их так много, что не остаётся ни единого свободного места, и они начинают дробить друг друга. Каждая из них калечит Шэнь Цинцю сильнее, чем любая из пыток, которую только можно было придумать. Ло Бинхэ не знал, что может быть так хорошо.