Ремонт разбитых сердец

      Отгремели фейерверки, отгорели бенгальские огни. Ночь будила утро, что ворочалось в тучной перине. Фонари понурились, нависая над серебристым настом. Скрипел снег, с надрывом, жалобно. Только морозец бодрился, заигрывал, целовал ладони — ее единственный кавалер. Женьку бросили. Бросили под самый Новый Год. И не ради другой. Просто надоела. Навязчивая, шумная, недалекая…       А почему недалекая? Потому что сам недалеко смотрел, не видел, не искал внутри сокровищ, все бы куклой ему была, удобной да податливой. Шмыгнула носом, и ресницы влажные оледенели, сцепились. Встала Женька, отерла глаза. Задрала голову к небу, где снежинки летели, точно звезды мимо космолета. И таяли, таяли на веснушчатых щеках. Обидно все-таки. Что снова нелюбимая.       Вздохнула, понурилась и не узнала нарядной улицы. Понес же черт к приятелям, нет бы, дома отмечала, оливье-шампанское-мандарины, всплакнула бы, завернулась в плед. А тут… не принесли облегчения ни пьяный угар, ни чужое веселье, и потерялась вдобавок. Женька нырнула под кроны деревьев, что плодоносили гирляндами, и высматривала теперь указатель с адресом меж спящих витрин. Телефон давно разрядился, вокруг ни души. Хмельное утро первого января убаюкало даже самых стойких. Одна она боролась с горем и холодом. Одна она — и кто-то еще. Там, за стеклом, горел свет. Над порогом рдела вывеска:       «Ремонт разбитых сердец».       Женька хмыкнула. Фыркнула. Усмехнулась. Но уж очень хотела согреться и найтись. Она вошла внутрь, и ее приветствовал перелив колокольчика. Тесная комната, обитая деревом, с пышными елками вдоль стены, с еловыми икебанами в витрине, с пламенем в недрах каменной кладки, и везде украшения из стеклянных сердец — на ветках, в венках, на козырьке камина. За дубовым столом в свете керосиновой лампы сидела девушка, волосы точно смоль, брови хмурые, скулы высокие, пальцы застыли над стекляшкой. Она обернулась к Женьке. На бледном лице ее расцвела улыбка, холодные глаза просияли отсветом пламени.       — Добро пожаловать! — поднялась и порхнула навстречу. — Позволь мне отремонтировать твое сердце!       — Это что, шутка? — Женька попятилась. — Я просто потерялась и…       — Разве под бой курантов ты не загадывала счастливой любви? — спросила незнакомка, отчаянно наступая.       — Да, но…       — Тогда я избавлю твое сердце от боли, — она взяла озябшие Женькины руки в свои теплые ладони. — Ты снова поверишь, снова полюбишь!       — И в чем подвох? — Женька замерла в шаге от порога, пригревшись и нуждаясь в помощи.       — Никакого подвоха, ты станешь счастливой, и только, — незнакомка потянула ее к себе и вдруг обняла, прошептав сквозь рыжие кудри. — Ты заслуживаешь любви.       Женька смутилась и отпрянула.       — Не надо меня дурить, знаю я эти ваши дьявольские штучки. Желание если исполняете, то всегда во вред, наизнанку.       — Вовсе нет… — незнакомка сложила руки в замок и взмолилась. — Все ради твоего счастья!       — Так не бывает! — Женька упрямилась. — Счастье дорого стоит, и сколько платить тебе?       — Нисколько, клянусь…       — Ага, как же! В чем тогда твоя выгода, ну? — теперь наступала Женька, оттесняя чудачку.       — Просто еще одно сердце… — она отступила, прислонилась к столешнице. — Если склею тысячу сердец… тогда мое тоже склеится… — голос ее срывался на шепот, взгляд тускнел.       — Тысяча сердец за одно? Оно что у тебя, из золота? — усмехнулась Женька.       — Нет, самое обычное. Просто не склеить своими руками. Если можешь справиться сам — сердце не разбилось, оно треснуло, — незнакомка смотрела на стеклянные украшения стеклянным же взглядом. — Когда вдребезги, только другой поможет. Но мое… слишком мелко раздроблено. У друзей не выходит его собрать. И остается уповать на чудо. Если успею я с Нового Года по Рождество склеить тысячу сердец, мое склеится само собой, — она, наконец, обернулась к Женьке, и та устыдилась своих нападок. Все вдруг показалось таким правдоподобным и убедительным.       — Ну, а что с твоим сердцем? — спросила она примиряюще. — Может, я соберу? Я люблю собирать пазлы.       Незнакомка продвинула по столу резную шкатулку и аккуратно раскрыла ее. Внутри лежали осколки размером не больше горошины.       — Нда, мелковато, — приуныла Женька и тут же ободрила хозяйку. — Но и не с таким справлялась! Склею — не вопрос, — она сняла с плеча сумку, скинула горчичную курточку, размотала красный шарф и сунула его в рукав. В углу нашлась вешалка и второй стул. Женька рывком развернула стол, едва не сбив керосиновую лампу, и уселась напротив мастерицы. Та подала ей клей, кисточку и вернулась к своей работе. Перед ней на красной бархатной подушке лежали крупные осколки, наполовину принявшие форму сердца. Тонкие изогнутые пальцы ловко сновали и клеили осколки друг к другу. Не успела Женька высыпать перед собой содержимое шкатулки, как мастерица уже продевала в дужку серебристую ленточку. Вот она повесила украшение на еловую ветвь. И с перезвоном в мастерскую ворвался холод, точно юркий уличный кот.       Вошел мужчина. И не старый вроде, а седой. С плечами поникшими, с тоскою в глазах. Мастерица бросилась к нему и за свое, давайте, говорит, отремонтирую.       — Не могу, — он покачал головой. — Ведь умерла позапрошлой зимой, рано еще, нельзя.       — Ну, что вы, своим горем вы только тревожите ее. Там, в небесах, она желает вам счастья, желает остаться в вашем сердце светлой памятью, без прочих притязаний. Влюбитесь, если не ради себя, то ради нее, — увещевала мастерица. Женька видела ее спину, где по серому склону вязаного свитера струился водопад темных волос, но живо представляла настырное лицо.       Вдовец кивнул, сморгнув слезинку. Мастерица подставила руки к его груди, и на месте сердца просиял ослепительный солнечный круг, из которого выпала стеклянная форма. Свет погас, и форма в ее ладонях раскололась. Женька аж подпрыгнула.       — Все будет хорошо, — заверила мастерица. — Любовь и счастье дожидаются вас.       Вдовец улыбнулся, помолодев лицом, и стремительно вышел из мастерской.       — Э… это что сейчас было?! — Женька кинулась смотреть на стекляшки.       — Он оставил свое сердце на ремонт, — буднично ответила мастерица и отнесла осколки на красную подушечку. Села за стол, макнула кисть в клей и взялась за дело. Женька с благоговением села напротив. Уж больше не сомневалась, что угодила в сказку. И нужно теперь, словно Каю из «Снежной королевы», сложить осколки воедино. Стала она разбирать кусочки стекла, раскладывать по отдельности, а язык чесался от любопытства.       — Кто же ты такая? — спросила Женька. Мастерица подняла удивленные глаза, пронзительно серые, с лунными бликами на донце, и объяснилась:       — Никто. Я просто ремонтирую сердца.       — А имя есть у тебя, Никто? — Женька улыбнулась.       — …Фея.       — Фея, еще бы! Как же фею зовут? — не унималась она.       — Так и зовут — Фея. Дорофея то есть. Родители учудили, конечно… — мастерица поджала пухлые губы и склонилась над работой.       — Какое чудесное имя! — воскликнула Женька. — А мои сына хотели, Женьку. И заупрямились! Нет бы, Оленькой назвали или Танечкой…       — Женечка тоже хорошо. Столько нежности в твоем имени. Женечка, разве не слышишь? — произнесла, и точно в патоке искупала.       Женька раскраснелась. Никогда ее, неуемного, шкодливого сорванца, не звали так ласково — ни родители, ни парни, ни подружки. Только Женька, Женёк, Евгения — со всей строгостью! — и еще Жень Щиной дразнили. А так хотелось побыть Женечкой. И отзвук нежного имени горел на кончиках ушей. Чтоб скрыть смущение, Женька склонилась и занялась стекляшками. На большом пальце вдруг выступила капля крови.       — Осторожно! — окликнула Фея. — Разбитым сердцем легко порезаться… — она вздохнула и покачала головой. — Не стоит все-таки. Не надо. Я справлюсь сама. Если хочешь помочь, оставь мне свое разбитое сердце и будь счастлива. Этого достаточно, — чахлая улыбка коснулась губ.       — Да ну ладно, не страшно, — Женька облизнула ранку. — Сложно, конечно, но времени полно! С Нового Года до Рождества, говоришь? Все равно собиралась провести выходные с ним, а теперь… Лучше будет, если чем-то себя займу, — она закатала рукава. Достала резинку, завязала буйные кудри в высокий хвост. И вновь взялась за осколки. — А то знаю я себя — раскисну, разноюсь, всех достану своими жалобами. Только праздник испорчу.       — …можешь жаловаться мне, — сказала Фея между делом.       Женька замешкалась. Не хотелось ей выглядеть дурно, тем более в глазах незнакомки. Но сердце саднило, и стала вроде отнекиваться, да не смогла, не сдержалась, выплеснула все, без утайки. И про Макса, доморощенного эстета и хипстера, которому что снеговиков лепить, что на коньках кататься, что работать, не покладая рук — все презренные развлечения; и про Серегу, гитариста в пестрых татуировках, который с гитарой больше фотографировался, чем играл на ней; и про Вовку, смазливого старшеклассника, что жениться обещал, да только болтать был горазд и размножаться. Ну, что поделать, нравились ей такие, все из себя особенные, с поволокой в глазах.       Фея сочувствовала, клеила сердца, развешивала по ветвям, а люди заходили и заходили, обрывая Женьку на полуслове. Они будто не видели ее, не замечали. Даже бывшая однокурсница, Одинцова, и бровью не повела, когда Женька встала прямо перед ней. Надо же, Одинцова загадала себе счастливую любовь. А думали, ледышка она, синий чулок. Ни разу за учебу в сторону парней не взглянула. И вот Фея уговорила ее, подставила ладони, а Одинцова вдруг: «не хочу!», «не буду!» и бежать.       — Такое бывает, — Фея села, уткнулась локтями в стол и запустила ладони под объемный ворот. — Если человеку удобней в своем несчастье. Вроде хочется любви, а больше хочется жалеть себя, избегая страхов и неудач.       Снова перезвон. Женька подметила, не колокольчик то, а стеклянные сердца бились друг о друга.       — Не разобьются они? — спросила с опаской.       — Не бойся, сердце может разбить только человек, — ответила Фея и отправилась встречать гостей. Она склеила уже, должно быть, сотню сердец, а Женька все возилась с осколками и только десяток подобрала друг к другу.       — Уже поздно, отправляйся домой. Не то родные перепугаются, — велела Фея.       — Да там и некому, я одна живу, — ответила Женька. Она оглянулась на витрину, за которой сгущалась ночь. Что же это, весь день она просидела, не зная ни сна, ни голода? Чудеса, да и только.       — И все-таки, нужно отдыхать, — настаивала мастерица. — Возвращайся завтра, с новыми силами.       Женька покорно поднялась, утеплилась и уже с порога сорвалась, вернулась, обняла Фею, чьи уши натерпелись жалоб.       — Спасибо, — шепнула ей. И ушла.       За дверью, вдохнув морозного воздуха, Женька ощутила, что ноги едва ее держат, а пустой желудок липнет к спине. Но теперь на удивление быстро нашла она станцию метро и добралась домой. Наелась вдоволь, приняла душ и завалилась спать.       Наутро «Ремонт разбитых сердец» показался ей причудливым сном. Она встала, умылась, позавтракала на пару со стареньким телевизором, в компании детских мультфильмов. Поставила телефон на зарядку, открыла ноутбук, посыпались поздравления от родных, подруг, приятельниц и ни слова от Макса. Женька зашла к нему на страницу, просмотрела выхолощено-счастливые фотографии с Нового Года. И зло захлопнула крышку.       Бродила по квартире, точно загнанный зверь, осоловело перекладывала вещи с места на место, поправляла разбросанную одежду. Из вчерашнего свитера что-то выпало. Женька подобрала стекляшку. Осколок сердца Феи! Нет, не сон это был, хуже того, она утащила с собой частицу, без которой сердце не станет целым. Женька наспех оделась и помчалась в мастерскую. Вроде и запомнила путь, а нашла не сразу, избегалась, запыхалась. И завидев красную вывеску, ворвалась.       Фея вздрогнула, распахнула глаза.       — Ты пришла?.. — изумилась.       — Конечно, я не могла не прийти, — Женька улыбалась, придерживая стекляшку в кулаке. Разделась, устроилась за столом и незаметно подложила осколок к остальным.       — Ох, я так торопилась, не причесалась даже, не накрасилась, — осознала Женька и пригладила волосы.       — И не нужно краситься, у тебя чудесные медовые ресницы, которые подчеркивают зеленые глаза куда лучше, чем черные лапки паучка, — сказала Фея с улыбкой. — Вообще, красота у тебя волшебная, вкусная, словно штрудель с орехами и корицей. Не нужно ее портить, — она опустила глаза, возвращаясь к работе.       Женька смутилась. Ну, кто еще ей такое говорил? Все твердили, она сплошь рыже-бурое пятно, надо краситься, надо правильно одеваться. И словно в оправдание, выложила, как в детстве дразнили «рыжей, рыжей, конопатой», как Макс заявил, что в ней ни на грош нет очарования рыжей ведьмы, как Сереге вечно не хватало в ней женственности, как подружки… и понеслась. Рассказывала обо всем, и плакалась, и смешила, и сплетничала. Что ни история, а обязательно остроту ввернет, даже в жалобу, чтоб Фея лишний раз улыбнулась.       Трещал огонь в камине, сновали пальцы, ветви прогибались под украшеньями. Женька сама уж забывала, о чем болтала, пока люди сдавали сердца, но Фея переспрашивала, интересовалась. О себе рассказывала неохотно, особенно о раздробленном сердце. Забыть хочу, говорила, навсегда забыть. Но Женька, касаясь осколков, ощущала Фею, узнавала ее, собственным сердцем чуяла, как любит она золотую листву, звездные ночи, старые бумажные книги, капли дождя на стекле, стук колес о рельсы и… нет, не все могла разобрать, но в мыслях лелеяла столь сокровенное знакомство.       Вечером Женька ушла, твердо зная, что вернется. И вернулась, чтоб отразиться в сияющих глазах. Сердец уже прилично прибавилось, и Фея теперь вешала их на крючки в потолке. Женька с порога бросилась придержать ей стремянку.       — Все в порядке, я не упаду, — сказала, а стала спускаться и оступилась. Соскользнула в Женькины руки. Такая мягкая, теплая. Женька зарылась озябшим лицом в ее пушистый ворот. Фея пахла тропическими фруктами и немножко кофе. Так и стояли, пока дверь не скрипнула, не впустила нового гостя.       Работа спорилась. Накануне Рождества Женька склеила уже две трети сердца, а Фея склеила аж восемь сотен сердец. И это еще не все соглашались сердца ремонтировать. Загадывали, бывало, любовь, а выяснялось, что из низших побуждений. Один хотел вернуть любимую, чтоб отвергнуть ее в ответ, другая замуж хотела, только чтоб угодить окружающим, многие, как Одинцова, боялись по надуманным причинам. Дурачье, вздыхала Женька, хоть силой отбирай. Но не заставишь человека стать счастливым.       — Сколько еще? — спросила Женька после очередного отказа.       Фея призадумалась.       — 198. Но не волнуйся, в Рождество многие опомнятся, я успею.       — И я успею, — Женька оттопырила большой палец, заляпанный клеем, и широко улыбнулась.       Зазвенели сердца, что жались друг к другу в тесноте, дохнул морозец, и пламя в камине вильнуло.       — Добро пожа… — улыбка сползла с лица, и Фея побледнела, осунулась, втянула голову в плечи.       Женька в недоумении обернулась. В дверях стояла девушка. Шоколадные волны волос обнимали кремовое пальто, что сидело по фигурке. Длинные пряди скрадывали овал лица, в целом приятного: тонкий прямой нос, рубиновые губы, глаза карие, чуть раскосые, и бровки-ниточки. Ладошки ее в белых перчатках с вывязанным цветком сжимали замшевую сумочку. Угадывался округлый животик.       — Знаете, муж изменил мне… Отремонтируйте мое сердце, чтоб я смогла его простить, — сказала она нежным голоском.       — Да, конечно, — Фея вскочила, приблизилась, подставила дрожащие руки. На груди просиял золотой шар, и выпала стеклянная форма.       — Спасибо, — девушка улыбнулась и вышла. А мастерица словно окаменела.       — Фея? — окликнула Женька.       Та отмерла, прошла за стол, опустила ладони на бархатную подушку.       — Разбили все-таки? — пробормотала она, буравя взглядом крупные осколки. — Что ж так слабо? — Фея надавила пальцем на трещинку и проломила кусок стекла.       — Т-ты чего?! — воскликнула Женька.       — …семь лет за ней бегала. Думала, рассмотрит меня, поймет, что любила сильнее других, что одна была с ней и в горе, и в радости, что ценила превыше всего, — на глазах выступили слезы, осколки хрустели в ее руках. — А только насмешки терпела, позволяла в самую душу плевать. Да чтоб она!..       — Фея, не надо! — Женька перегнулась через стол и схватила Фею за запястья. — Не надо… Посмотри, твое сердце рассыпается. Если отомстишь ей, сама уже не спасешься. Не стоит она того. Ну, что она тебе? «Просто еще одно сердце», — напомнила Женька.       Фея разжала пальцы и подняла на Женьку влажные глаза.       — Держись! Я с тобой. Вместе мы справимся, — Женька с улыбкой отпустила ее и взялась склеивать сердце заново. Оно потеряло форму, но все же многие осколки льнули друг к другу. Успеет восстановить, на ночь останется, но успеет.       Фея нехотя латала стекляшки. И слово за слово поведала о своей безответной любви, о прочих девицах, что отвергали ее. Прежде Женька осудила бы однополые связи, но Фея не вызывала в ней протеста, только сочувствие. Казалось, эта добрая, чуткая особа и должна бы влюбляться в женщин, ведь она может рассмотреть в них куда больше, чем любой мужчина.       — Наверно, все это в наказание мне за людей, которых я отвергла. Оставаться несчастной — единственное мое искупление, — подытожила Фея.       — Глупости! Хватит с тебя мучений. Сейчас доклею, и все наладится, — Женька показала ей кривую, сдобренную клеем форму сердца. Фея улыбнулась, зарумянилась. И Женька налегла на последние осколки со всем усердием.       Мастерица приняла еще нескольких гостей и расхаживала теперь возле витрины.       — Рождество на исходе, а мне не хватает полсотни сердец…       — Зато у меня все готово! — объявила Женька. — Я даже ленточку продела, — она протянула Фее ее сердце, гладкое, блестящее, без единого шовчика.       — Господи, неужели?.. — Фея прикрыла рот руками, глаза ее сияли, дыхание замерло.       — Вот, возьми, — Женька взяла Фею за руку и с улыбкой вложила сердце в ее ладонь. — Я старалась изо всех сил.       — …спасибо. Спасибо, Женечка, солнышко! Я так счастлива, просто не передать… Впервые в жизни меня полюбили взаимно!       — Что? — испугалась Женька и промямлила. — Да не влюблялась я, просто хотела помочь…       Сердце скользнуло сквозь пальцы и ухнуло об пол. Вдребезги. Ковром рассыпались сотни осколков.       — Какой ужас! Прости, я не хотела… — Женька бросилась подбирать их.       — Оставь, — безразлично сказала Фея. — Попробую в следующем году. Не привыкать.       — Нет, я соберу!.. — Женька ползала по полу и сгребала колючие стекляшки.       — Не надо. Уйди. Уходи! — прикрикнула она, но Женька не сдавалась.       — Уйди, сейчас же! Иначе останешься взаперти! — взмолилась Фея, и Женька заметила, что елки, камин, даже ноги Феи стали полупрозрачные. Мастерская таяла на глазах. Женька вскочила, схватила куртку, сумку и выбежала на улицу. Упала окровавленными ладонями в снег. И разрыдалась. Ну, что она ляпнула? Зачем возразила? Разве был с ней еще хоть кто-нибудь так добр, так ласков?       Прохожие парни подняли Женьку, помогли одеться. Она обернулась и сквозь слезы увидела заколоченный магазин с табличкой: «Закрыто на ремонт».       — Прости меня, Фея… — всхлипнула она, и парни переглянулись.       — Пьяная что ли?       — Накуренная…       Она растолкала их и побежала к метро. На последнем издыхании добралась домой и, не раздеваясь, рухнула в постель. Рыдала-рыдала, пока не выплакала все слезы. И забылась тревожным сном.       Утром проснулась разбитая, голодная. Побрела на кухню, по пути стащила куртку, шарф. Вгрызлась в пряник, и слезы навернулись сами собой. Еда не лезла. Вздумала душ принять, стала раздеваться, а в рукаве свитера нашелся осколок. Взяла его, точно сокровище, и возложила на стол. Села на корточки, вцепилась пальцами в столешницу, уткнулась губами в костяшки.       — Нужно отдать… — всхлипнула. — Без него же не склеится, — зажмурилась, спряталась за ладонями и вскочила. — Так, соберись, Женька! — хлопнула себя по щекам, размазала слезы. Достала с полки пыльную шкатулку, раскопала медальон сердечком, вынула оттуда старую вырезку с певцом и вложила осколок. Захлопнула, сомкнула цепочку на шее. — Я найду тебя, Фея. Обещаю.       Искала долго. И в социальных сетях, и на улицах. Приятели посмеивались, коллеги недоумевали. Исхудала вся от тоски. Отчаялась. Стала забывать. Но медальон не снимала. Что-то важное в нем, родное…       Весной отпуск взяла, махнула в Питер. Чтоб обстановку сменить, развеяться. Выхаживала там мимо вычурных зданий, что подбоченились и хвастались лепниной, карнизами, колоннами. Топтала проспекты, глазела в каналы. Все без толку. Сердце не унималось. А могла бы сдать его в ремонт и не знала б печалей. Нет, ну, как не стыдно, где-то сейчас ходит Фея, которой еще больней. Где-то… сейчас… ходит…       Она шла по другой стороне улицы. В черном пальто, в узких брючках, на высоких каблуках. Из кармана тянулись белые наушники и утопали в водопаде волос. Женька бросилась за ней. Чуть под машину не попала, еле догнала. Схватила за рукав и выдохнула:       — Я нашла тебя, Фея!       — Чего вам? — она нахмурилась, вытащив наушник.       — Ты не помнишь меня? — спросила Женька жалобно.       — Мы разве знакомы?..       — Конечно, Фея!       Она цокнула языком.       — Вот уж вряд ли! Все знакомые знают, я ненавижу это имя. Меня зовут Дора, — зло процедила.       «Осторожно! Разбитым сердцем легко порезаться», — вспомнила Женька.       — В глубине души ты — Фея, моя добрая волшебница. Позволь мне отремонтировать твое сердце!       — Это что, шутка? — Дора попятилась, озираясь.       — Вовсе нет! — Женька схватила ее за руки. — Прости, что испугалась самой себя. Я не хотела… просто не понимала еще… — притянула, обняла, уткнулась в плечо, — …что по уши влюблена.       Слышала стук сердца — ее ли, свой ли. И век бы не отнимала рук. Но Дора отстранилась       — …Женька, ты что ли? — заново взглянула на нее. — Откуда я вообще тебя знаю?       Будто клеем прошлись по сердцу.       — Не хочу быть Женькой, — улыбнулась сквозь слезы. — Хочу быть Женечкой!       Весеннее солнце выбралось из-под одеяла, и морозный воздух расцвел духом пробуждения, прозрачным, точно стекло.