Вредные привычки.

      У Санса много проблем со здоровьем, одну половину из которых вызывают частые стрессы, а другую — его образ жизни. Просто невероятный образ жизни, который чудом оставляет Санса стоять на ногах. Иногда Папайрус оценивает состояние и внешний вид брата и думает, какого черта тот еще не слег. Какого черта он еще остается сознательным и способным что-либо делать. Жаль его ровно настолько, насколько бесит его безответственность к самому себе. Ведь если бы Санс имел чуть больше любви к себе, если бы он умел о себе заботиться, он бы не выглядел таким... Таким... Таким. Словам его образ поддается сложно: волосы, большую часть времени скрытые под капюшоном, грязные и не расчесанные; колючая недельная щетина, о которую Папс царапается каждый раз; взгляд больше усталый, чем безумный, но усталый настолько, что кажется, будто все беды, что случились в этом мире, повидали его глаза. Иногда они кажутся пустыми, но всегда в них таится что-то, о чем не знает никто. У него темные круги, и взгляд оттого кажется глубоким и томным. Папс, правда, не помнит точно, когда брат хорошо спал последний раз, — спокойно он засыпает только тогда, когда младший рядом, а рядом каждую ночь он находиться не может, — но кажется, будто все бессонные ночи Санс наверстывает во время работы, а если не спит на своем посту, то по определению находится в баре. Однако были моменты, когда Папс заставал Санса в Водопадах, посреди воды и эхо-цветов, тоже спящим. И иногда Папайрус чувствует себя виноватым, когда будит его даже на рабочем месте, потому что знает большую часть его проблем. И иногда Санс просыпается дома, в кровати брата или на своем грязном матрасе, заботливо укрытый теплым старым одеялом. Но случается это настолько редко, что Санс готов специально засыпать на работе, чтобы проверить, наступит это снова или нет. И хотя обычно все заканчивается шипением младшего, руганью и рукоприкладством, Санс не отчаивается — он никогда не упустит шанс разозлить брата, никогда.       У Санса усталая мученическая улыбка, один взгляд на нее навевает тоску и отчаяние.       Он часто пренебрегает стиркой и гигиеной, и черт знает, что повидала его куртка, за все эти годы он не расставался с ней почти никогда. Папайрус знает точно, что этот проклятый свитер брат не снимает уже неделю. Иногда он пинками заталкивает его в ванную, а иногда не может оттуда вытащить. Брат бесит своим непостоянством и своим дурным поведением. Бесит своим образом питания и своей ленью — Папайрус ничего не имеет против его пухловатых щек (по которым очень приятно бить) или мягких боков — Папайрус любит это, но он откровенно заебался слышать стоны боли, когда брат в очередной раз держится за печень или желудок. Естественный его рацион составляет фастфуд, спиртное и горчица. Иногда Папс готовит им на ужин спагетти, но брат успевает куда-то смыться, упоминая про какие-то неотложные дела.       Все это бесит настолько, что хочется его избить до полусмерти, но тогда Папс вспоминает источник этого желания и грустно опускает плечи. Если Санс сам не может взять ответственность за свой образ жизни, то кто это сделает, если не Великий и Ужасный Папайрус?       Мысль эта наполняет его решимостью.

***

      Санс лежит на старом диване перед телевизором, развалившись, став с ним одним целым. Близится ночь, за окном воет метель, и Санс лениво моргает. В голове что-то неприятно гудит, и он морщится. Хочется курить. Хочется к Гриллби и выпить. Но Папайрус дома, и он смиренно вздыхает, сглатывая вязкую слюну, принимая свою тяжелую участь. Он снова чувствует себя безумно усталым и побитым, хотя Папс сегодня злился совсем чуть-чуть. Ежится от звука ветра за окном, прикрывая веки.       Папайрус в один миг вырастает длинной тенью перед ним и выключает телевизор, оставляя пульт на диване.       — Иди спать, — звучит совсем нейтрально, и Санс вскидывает бровь. Он смотрит на свое отражение в темном экране, на отражение брата, а потом на его лицо — такое же нейтральное, как и его тон. Санс хмыкает.       — Детское время, бро, спать надо тебе.       Санс улыбается, когда замечает раздражение на его лице. Папайрус хмурится и сжимает кулаки, но ничего не предпринимает. Недовольство в его глазах постепенно гаснет. Он важно ставит руки на бедра, перенося вес тела на одну ногу, и все еще хмурится. Санс, ожидавший другой реакции, с некоторым безразличием вскидывает бровь.       — Говоришь так, будто это не ты проспал весь сегодняшний день. И предыдущий тоже.       Санс хмыкает. Значит, брат все же навещал его на посту сегодня. Он мысленно его благодарит, хоть дневной сон особо сил не прибавил. В знак благодарности он побежденно пожимает плечами, скатывается с дивана и направляется к лестнице. Он чувствует, как брат провожает его взглядом до самого конца, и бросает ему обыденное «спокойной ночи, босс», прикрывая дверь. Закрывая глаза, Санс чувствует, как усталость накрывает его тяжелым одеялом, вдавливает, и он проваливается куда-то в темноту. И это, пожалуй, лучшее ощущение за сегодняшний день.       Папайрус удивлен такой покорностью. Он проверяет брата чуть позже.       Сегодня сон его на редкость спокоен.

***

      Утро начинается раньше, чем обычно. Раньше примерно на полчаса, если старые электронные часы не врут. Санс вырубает будильник и переворачивается на другой бок. Он почти засыпает вновь, но дверь резко скрипит, и в комнату с громким топотом входит Папс. Он стягивает с него одеяло, и вместе с ним — последние остатки сна. Санс разочарованно морщится. Недовольное лицо брата это не то, что хочется видеть с самого утра.       — Поднимай свою ленивую жопу, сегодня ты не опоздаешь, — брат открывает окно на проветривание и в комнате становится ощутимо холоднее. Санс ежится, стараясь нащупать одеяло, но натыкается на длинный сапог брата, который в ту же секунду пинает его руку. — Я не буду вытаскивать тебя из комнаты, Санс, — его голос становится резче и громче, и Санс трет глаза, прежде чем их открыть.       — Доброе утро, — больше сонно, чем недовольно, бурчит он тихо. Его голос еще более хриплый спросонья, а волосы еще более растрепанные. Он поправляет футболку, морщит нос и снова глядит на часы. — Так рано?       Папайрус лишь фыркает, обводит брата оценивающим взглядом и бросает ему куртку. Он разворачивается на каблуках и хлопает дверью, не отвечая на вопрос. Санс хмыкает и вытягивается. Сегодня ему ничего не снилось. Это радует.       Он находит брата на кухне и лениво опускается на диван, наблюдая, как тот приближается с тарелкой в руках.       — Ешь, — командует он. Санс с подозрением косится на кашу, но тарелку все же принимает. — Для такого тухляка, как ты, очень полезно.       Санс хмурится. На языке вертится фраза «это че за хуйня», но он молчит, поднимая говорящий взгляд на брата, и ловит в ответ взгляд, не сулящий ничего хорошего. Давно Папс начал готовить завтраки? Он их вообще когда-нибудь готовил? И готовил ли он что-то помимо спагетти? Санс никогда не сможет воспринимать всерьез кулинарные уроки Папайруса с Андайн, однажды он удосужился понаблюдать за этим и рад, что ушел оттуда живым. Готовка брата еще никогда не вызывала таких сомнений.       — Ох, бро, это очень мило и все такое, но я не голоден, спасибо, — говорит он нервно, растерянно смотря то на брата, то на неприглядную жижу. Почему, говорите, она полезна?       — Мне насрать. Ты это съедаешь, и мы уходим на посты.       — Б-босс, я не хочу, — ему становится не по себе. В эту кашу что-то подсыпано? Брат, наконец, пробует радикальные способы избавиться от него? Возможно, у него было бы меньше подозрений, если бы Папс не настаивал так сильно. Он, конечно, ворчал, когда Санс обедал в баре, иногда злился, но никогда не вытворял ничего подобного. Никогда нельзя ожидать от его выкрутасов чего-то хорошего. Санс сглатывает, когда Папс складывает руки на груди, смотря выжидающе.       — Ты хочешь, чтобы я тебя покормил?       — Ч-чего, блять? — «я хочу, чтобы ты отъебался» — крутится в голове, и он с опасением наблюдает, как Папс наклоняется к нему и берет ложку в свои длинные пальцы, аккуратно зачерпывает ею кашу и смотрит прямо в глаза. Смотрит слишком нагло и самоуверенно.       — Открой рот, — ровно произносит он, и Санс хочет взять свои слова обратно, хочет выхватить у брата ложку и съесть эту мудацкую кашу, лишь бы ему перестали тыкать ею в губы. Такие слова от брата он привык слышать при других обстоятельствах. И в рот ему ложкой обычно не тычут. — Не заставляй меня ждать, — он закатывает глаза и раздраженно выдыхает. Санс ненавидит эту интонацию. Ненавидит брата, когда он так говорит, так смотрит и так ухмыляется, что заметно еле-еле, но он видит, видит, как дергаются его уголки губ, видит эти мерзкие огни в глазах, надменный прищур и чувствует эту чертову интонацию всем своим телом — она отзывается холодной приятной дрожью. Санс ненавидит Папайруса, ненавидит такого Папайруса, потому что именно ему не повиноваться он не может. Он дергает губами, отводит взгляд в сторону и неуверенно приоткрывает рот. В ту же секунду ему суют ложку, заставляя приподнять голову, и он нервно глотает, выпуская ложку обратно. Папайрус улыбается шире. — Хороший мальчик.       Санс хмурится и отворачивается, кусает губы острыми зубами и выдергивает ложку из чужих рук. Он почти злится и чувствует жар на лице. Каша на вкус просто отвратительна. Если это новый метод пыток, то его брат еще какой больной садист. Он сутулится, чтобы мех куртки скрыл его недовольное лицо. И ради эти этой херни он жертвовал своим получасом сна? Дерьмо.       — Дальше сам справишься? — слащаво звучит сбоку, и Санс морщится.       — Иди нахер, босс.       Папс гадко усмехается и встает, и Санс наполняет рот этой мерзкой дрянью, лишь бы не отвечать больше ничего. Его небрежно гладят по голове, и он вздрагивает.       — Тебе надо расчесаться, — делает вывод младший, поднимаясь по лестнице в сторону ванной.       Это, определенно, самое странное утро в его жизни.

***

      На посту его посещают сомнительного рода мысли, что уже странно, потому что на посту Санс предпочитает спать или не думать вовсе, — слишком много времени прошло, так что он успел и обдумать, и смириться с порядками этого мира и многими другими вещами, — он немного удивляется тому, что у него есть силы продолжать бесцельно смотреть в ствол сосны напротив. Он невольно подмечает тяжелый снег на массивных ветках, и это кажется ему красивым. Красивым, удивительно, — он столько лет проклинает эту работу. Впрочем, восхищение природой быстро отходит на второй план, когда он в полной мере ощущает стоящий вокруг холод. Он выдыхает теплый воздух клубами пара и завороженно смотрит на них, укрывает голову капюшоном, ежится. А сегодня, кажется, холоднее обычного. Он был бы рад поразмыслить над этим вопросом, но не хочется.       Способы убивания времени известны ему все, но он чувствует себя противоречиво — убивать и без того скоротечные часы кажется слишком жестоким сейчас даже для него. Спать не хочется. Не хочется есть. Даже желудок не болит, только голова немного кружится, но это состояние он находит приятным. Хочется курить. Останавливаясь на этой мысли, Санс достает мятую пачку, обхватывает бледными губами фильтр кривой сигареты, прижимает его зубами, щелкает зажигалкой и глубоко затягивает дым тлеющего табака. Секундное тепло от зажигалки тает на кончике носа и ладонях. Папс опять будет злиться. С этой мыслью он выдыхает сизый дым, прикрывая глаза. Отстраняется от сигареты и хрипло кашляет, сплевывая, и делает глубокую затяжку вновь. Мысли растворяются в дыму, как и эмоции. Становится спокойно. Внутри немного жжет, когда он вдыхает особо глубоко.       Сигареты его не согреют, как и смутные мысли. Папс сделал корректировки в его смене — теперь их перерывы совпадают. Не сказать, что Санс рад или разочарован, он все равно найдет способ свалить с поста, если ему захочется, и брат это знает, но усердно игнорирует то ли из-за гордости, то ли из-за упрямства, то ли из-за всего вместе. Санс смахивает пепел с тлеющей сигареты и затягивается в последний раз. Рука почему-то дрожит. Он хмыкает, выдыхает и тушит бычок о собственную ладонь, даже не морщась, и бросает окурок в снег, где валяются много таких, чуть притаптывая его стоптанной подошвой кед. Наверное, рука дрожит от холода. Но почему-то кажется, что это не так.       Он мог бы попрактиковать шутки у старой двери, но с утра ответа с той стороны не будет, он знает. Наблюдение за кружащимся в воздухе снегом кажется единственным занятием сейчас.       Он опускает голову на руки и ждет, когда брат закончит свой обход и придет убедиться, что он в очередной раз не отлынивает.       Санс может скоротать время в Водопадах, рядом с загадочной статуей или эхо-цветами, он может смотреть на мелкие кристаллы, находящиеся высоко-высоко, словно звезды. Но босс заметит влагу дождя на меху его куртки и волосах. Изменения в брате Папс замечает всегда. Или почти всегда. В любом случае, он так считает. Санс хмыкает, сдувая челку со лба и позволяет урагану скоротечных мыслей унести его в прозрачную круговерть.       И он почти не обращает внимание на звук знакомых широких шагов. Сапоги скрипят по снегу уверенно и твердо. Время и правда так быстро прошло?       — Санс, — звучит резкий голос, как звучит всегда, когда Санс делает что-то не так. Ну, или когда у брата просто нет настроения. Хотя его имя всегда произносится сквозь зубы. Санс выпрямляется.       — Не сплю я, не сплю, — голос звучит хрипло. Папайрус морщится и ускоряет шаг. Санс скидывает с себя капюшон и отряхивает снег с куртки, — наблюдая за снегопадом он даже не заметил, как постепенно превратился в сугроб.       — Хорошо, — тянет Папайрус недоверчиво, немного удивленно, однако Санс действительно не выглядит сонным и отстраненным, возможно, замерзшим слегка, но к холодам Сноудина они давно приспособились. — У меня есть кое-что, — продолжает он, улыбаясь, и достает какой-то сверток. Смахивает с досок снег и ставит его, наклоняясь к брату. Санс с любопытством наблюдает и тянет ладони, но Папайрус внезапно перехватывает его руку.       Санс вздрагивает и смотрит, как напряженный взгляд брата скользит по его руке, Папайрус хмурит брови, поджимает губы и щурится. От вида брата внутри Санса что-то противно сжимается и оседает вниз давящим грузом       — Ты курил, — понимает он.       Его голос кажется тихим и... Грустным? Длинные пальцы в перчатке осторожно дотрагиваются до нового ожога на ладони, среди остальных он выделяется красноватым оттенком. Папайрус смотрит задумчиво, гладит тыльную сторону ладони, и рука Санса снова начинает дрожать.       — Ага, — с заминкой хрипит он, отводя взгляд в сторону. Санс не всегда думает о том, что может расстроить брата; разозлить — да, проще простого. Но видеть его лицо таким тихим и серьезным всегда неприятно, и всегда он чувствует себя паршиво от этого. Санс неловко сглатывает и хочет забрать руку, но заботливые пальцы в тот же миг обретают жесткость, цепляясь крепче, и Папс зыркает на брата неодобрительно. Санс расслабляет свою ладонь в чужой.       — Холодно? — он замечает мелкую дрожь, но прекрасно понимает, что это не от мороза. Ладонь в его руке теплая, почти горячая, он ощущает это даже через перчатки. Санс тихо выдыхает, когда пальцы касаются свежего ожога.       — Не, — врет он, чувствуя холодный ветер в волосах, и наблюдает, как взгляд брата нежно обводит его ладонь, как он осторожно проводит по его фалангам и переплетает пальцы. Наблюдает завороженно, совсем не замечая леденящего ветра на затылке. Папайрус поднимает взгляд на брата и подносит его руку к своим губам, обхватывает плотнее и греет своим дыханием. У Санса колко пробегают мурашки и краснеют щеки. От холода, — убеждает себя он. Теплый воздух белыми мутными облачками опаляет кожу, Папс почти касается ее губами, и прикрывает глаза; ладони у Санса грубые и жесткие, его пальцы пахнут табаком.       Приступы нежности у брата случаются чаще, чем можно представить, и каждый раз Санс затаивает дыхание в предвкушении.       Папс поднимает на него взгляд и тянет за руку, чтобы он наклонился к нему. Куртка, волосы, губы — все пахнет сигаретами. Во рту тоже чувствуется горечь, но Папайрус будто игнорирует, прижимается губами к губам и сжимает его широкую ладонь в своей сильнее. Санс поддается слишком легко, плавно двигает губами, языком, тычется прямым носом в щеку, прикрывая глаза, и Папайрус снова царапается о его колючую щетину. Он отстраняется, и на губах чувствуется горечь; облизывается и отпускает ладонь брата, которая вмиг ощущает зимний холод. Папс, утыкаясь в плечо старшего, шуршит его курткой, достает из внутреннего кармана мятую пачку и выпрямляется. Санс смотрит виновато и улыбается криво, губы его блестят, и он облизывается тоже. Папайрус открывает пачку.       — Серьезно? — обреченно выдыхает он, хмурится и смотрит на Санса разочарованным и злым взглядом. — Вчера была полная, — он качает головой и убирает последнюю мятую сигарету в карман брюк, чтобы выкинуть ее на помойке в Водопадах. Санс лишь пожимает плечами.       Курение — вторая вещь, которая создает еще больше проблем в их сложных отношениях. Санс слишком нервный для того, чтобы вот так просто перестать курить, слишком зависимый. Сколько он курит? Всю жизнь? Потому что Папс не помнит того времени, когда брат бы не курил. И если эти вонючие штуки должны были снимать его напряжение хоть чуть-чуть, то нихуя. Он становился раздражительным, когда не курит. И когда курит — тоже. Папайрус не знает, как бороться с этим говном, знает лишь, что их запах навсегда стал запахом брата, возможно, даже будет скучать, если запах сигарет когда-нибудь исчезнет.       — И долго ты надеялся оставаться безнаказанным? — Санс озадаченно ведет бровью. Что, прямо сейчас? Ну, он, в принципе, не против, только посреди леса, в снегу, им будет немного неудобно... — Шучу.       — У тебя просто охуительное чувство юмора, босс, — делится мнением он, на что Папс забавно фыркает, разворачивается на скрипучем снегу и уходит. Шарф его чуть поддувает ветром, и выглядит он еще более пафосно, чем до этого.       Санс не сильно тоскует по последней почти сломанной сигарете. Он тянет ладони к свертку, который принес брат, и который уже успел покрыться тонким слоем снега. Санс обнаруживает контейнер с салатом внутри. Он пялится на него некоторое время, но все же пробует на вкус и представляет, с каким недовольным и сосредоточенным выражением лица брат резал для него овощи, и жует с широкой улыбкой на лице. Наверное, стоит попросить его в следующий раз принести хотя бы горячий чай с золотыми цветами — Андайн агрессивно нахваливала его им обоим в тот самый раз, когда Санс наблюдал за их абсолютно безумным приготовлением спагетти.       Салат на вкус такой же отвратительный и почти безвкусный, как утренняя каша. Но он доедает все, оставляя контейнер совершенно пустым.

***

      Алкоголь. Еще одна боль в заднице Папайруса. Причем, у него самого как таковых проблем со спиртным нет, а вот у брата, — у брата этих проблем больше, чем предостаточно. Санс не часто приходит домой в стельку, но и абсолютно трезвым — тоже. Дни, когда брат не пьет, — почти праздничные, они дают иллюзию надежды, призрачные мысли о том, что в его голове все налаживается хоть немного. Но все мечты бьются о жестокие реалии, — они живут точно не в сказке, — и Санс пьет снова. И если приятный запах сигарет на его куртке Папс терпеть может, то вонь дешевого пойла — никогда. Алкоголь приносит слишком много проблем. Пьяный Санс уязвим и невнимателен. Несколько раз Папайрус собственноручно вытаскивал брата из драк. Пьяного в хламину брата. Настолько, что он не то, что ногами, он языком еле шевелил. Он не мог использовать атаки, и телепортация была нестабильна, — Папс бы обнаружил горстку праха, если бы не пришел минутой ранее. У них было правило. Возможно, глупое, но никто из них так не считал: вернуться домой живыми. Санс иногда забывает про него.       С тех пор Папайрус таит ненависть к алкоголю. Он знает, что от двух банок пива с его братом ничего не случится, знает, но он волнуется, он боится так, что от собственных чувств ему становится не по себе. И он ничего с этим сделать не может. Санс сильный, Папс знает. Он намного, намного сильнее его самого, но никакая магия, никакой уровень резни не поднимет ему единицы здоровья.       Папайрус не знает, что с этим делать. Брат не пьет просто так, но о причинах он рассказывать не собирается, даже будучи пьяным. Папайрус слышал, под алкоголем люди говорят правду, и сделал вывод почти сразу: на брата это не распространяется — он будто создал барьер внутри своего разума, ядовитую стену, за пределами которой творится нечто страшное, о чем он не может рассказать даже ему. У Санса слишком много тайн, слишком много поводов, чтобы быть таким, какой он есть, но даже пьяный он остается под контролем более адекватных идей. Пока барьер стоит, он может шутить несмешные шутки, он может огрызаться, натягивать на себя мерзкие ухмылки и бесить всех подряд. Но когда стена падет, когда его душа не выдержит и даст трещину, будет поздно, и от потока дерьма его никто не спасет. Даже Папайрус.       Брат говорит слишком много ненужных вещей. А когда Папс спрашивает о чем-то важном, он злится. Папайрус думает, что если начнет понемногу вытягивать из брата откровения, то обезвредит его внутреннюю бомбу. Но Санс на такие провокации не ведется. Он, снова натянув на себя улыбку боли, усмехается и делает лицо более расслабленным, пожимает плечами, и вид его становится самым безучастным. Но Папайрус видит испарину на его лбу и видит то, с какой силой он сжимает зубы.       Он не хочет злиться, правда, не хочет, но только так он способен проявлять свое беспокойство.       — Я тебе, мудаку, уже говорил сотню раз, — он рычит, не в силах себя контролировать, но часть его все же хочет прийти в чувства и остыть. Он провожает брата леденящим взглядом. Тот, почти запинаясь, плетется к лестнице, шатаясь из стороны в сторону и бормочет не то ругательства, не то ответные оскорбления, — ты либо приходишь трезвым, либо не приходишь вообще.       Санс на минуту останавливается, но лицом к брату поворачиваться не торопится. Он, наверное, отвечает что-то, и облокачивается об стену. Папайрус трет переносицу, жмурится и нервно мычит. Брат на его агрессию лишь шмыгает носом и чешет затылок. К черту Папайрус расчесывал его сутра — волосы такие же лохматые и путанные.       — Это действительно настолько сложно? — голос звучит внезапно тихо, и Санс даже поднимает голову в его сторону. — Настолько сложно обо всем поговорить без алкоголя? Ты так сильно не хочешь быть со мной честным, что предпочитаешь водить пьяные беседы с теми объебышами и с Гриллби?       Санс молчит. Его лицо не выражает ничего, и Папс рад, что не видит эту уебскую улыбку на его лице. Он просто рад, что хотя бы мимика брата не врет ему сейчас.       — Да, — его голос ниже, чем обычно. Он кривит губы и щурится. Папс знает, что это ложь, но не понимает, почему продолжает задавать вопросы, ответы на которые иными быть просто не могут. Он хочет быть в курсе всего, что касается Санса. Хочет знать все его страхи и все его мысли. Хочет знать, почему брат исчезает ночью из дома и почему смотрит часами в одну точку абсолютно пустым взглядом. Он хочет чувствовать всю его боль и понимать ее. Он хочет. Но не может, потому что Санс — чертов эгоист и упрямый придурок.       — Я волнуюсь, — признание вылетает на удивление легко и порождает новый приступ тишины.       Папайрус разочарованно выдыхает, когда брат снова поворачивается к нему широкой спиной и направляется к лестнице. Через секунду его там уже не оказывается. Папайрус надеется, что телепортация брата стабильна, и поднимается к его комнате. За дверью слышится возня и глухое кряхтение.       Он кладет ладонь на ручку, не уверенный в своем желании, и сжимает ее пальцами. Он не хочет оставлять Санса одного в таком состоянии. Он знает, что Санс не хочет сейчас его видеть, что он хочет терзать себя сам, иногда мыслями, иногда чем-то острым, чем-то, что оставляет глубокие раны на руках и в душе. От разговора толку не будет, от ругани — тем более. Возможно, единственное, на что надеется Санс, это тревожный и неспокойный сон, чтобы следующим утром встать нервным и зашуганным, с головной болью и неловкими взглядами на брата. Папс набирает воздух в легкие и щелкает дверью, приоткрывая. Та противно скрипит.       Полоска света проникает в комнату из-за двери и ложится на Санса. Он обнимает тонкое одеяло, подогнув ноги, и Папайрус слышит его усталый вдох.       — Отъебись, — бросает он, отворачиваясь к стене.       Папайрус входит в комнату, прикрывая за собой дверь, и ложится рядом, кладя длинные руки на его плечи. Санс вздрагивает и шипит, хмурится с закрытыми глазами и извивается, когда брат сжимает его сильнее. От Санса несет перегаром. Его лицо красное и потное, он неприятно стонет, почти кусается, когда его не выпускают из плотного кольца рук.       — Папайрус, — рычит он сквозь сжатые зубы и на мгновение перестает брыкаться, — я сказал, отъебись от меня.       — Завали, — беззлобно говорит он полушепотом брату на ухо, и прижимает голову к его плечу. Санс дышит хрипло и рвано, но постепенно успокаивается, выглядя слегка растерянным. Крепкий захват превращается в легкие объятия, нежные настолько, насколько Папайрус способен. Санс устало скулит и утыкается носом в подушку, когда понимает, что от брата ему не избавится, и подозрительно затихает, оставляя все недовольство на остром языке.       Папайрус никогда не согласится с тем, что лезет не в свое дело — сколько бы брат ни утверждал. И каким бы мудаком Папайрус ни был, все, что касается его брата, касается его самого по определению. Все его кошмары, вредные привычки, все его враги и все его мысли — Папайрус будет об этом думать бессонными ночами.       — Извини, — выдыхает он в один момент, и Папайрус прислушивается к его хриплому голосу, — извини, босс, но я не могу говорить о тебе с тобой, тем более трезвым.       Папайрус надеется, что это правда. Он прижимается щекой к его виску и прикрывает глаза, дыхание брата становится ровнее. Он решает, что поверит ему в этот раз.       У Санса миллион вредных привычек, много секретов, которые оборачиваются угрозой для его жизни, у него просто омерзительный характер и фальшивый смех. Брат сам постепенно становится одной огромной вредной привычкой Папайруса.       Он ничего не отвечает, просто мягко трогает его волосы, словно антистресс.       Санс отстраненно шмыгает носом, будто все мысли были сказаны вслух, и все же льнет к брату плотнее. Ему, наконец, становится спокойно. И одеяло для объятий сегодняшней ночью ему не понадобится.