Шелест страниц

      Шелест страниц. И он улыбается той самой озорной улыбкой, которую я…       Ненавижу. Я попал в худший из отделов библиотеки. Боже, что за бардак! Книги душ теснили призраки вещей, животных, растений, листы судеб валялись где ни попадя, а сам Библиотекарь вместо обычного савана носил презренную людскую одежду и со всеми своими кольцами, крашеными ногтями, вихрастой прической выглядел как пижон. Я так и не понял, в чем заключались его обязанности. Он просто снимал книги с полок, улыбался, умилялся, хохотал, а после ставил обратно.       — Обожаю жизнь! — пояснял Библиотекарь, будто я его спрашивал.       Я молча работал. Большинство душ ныряют из инкарнации в инкарнацию, точно рыбы, едва показавшись над водой. Не знаю, что же влечет их к владению телом, сотканным из пагубных, мучительных чувств, но я не желал страдать. Я остался в Смотрителях, среди душ, что опекали родных и любимых. Но я не помнил своей семьи, и меня сослали сюда, на задворки. Устав Смотрителя гласил, моя роль – исполнять молитвы, и едва фитиль свечи занимался огнем, я снимал с полки просиявшую книгу и золотыми чернилами вписывал ответ. Исцелить больного? Значит, привести в его жизнь умелого врача. Сделать богатым? Значит, подобрать прибыльную работу. Найти любовь? Значит, столкнуть с подходящим человеком. Души, источавшие столь пространные просьбы, даже не представляли, как много книг приходилось мне править, чтоб создать надлежащие обстоятельства. Высокие стопки громоздились на моем столе, а Библиотекарь, развалившись в кресле, только посмеивался.       — Давай сделаем что-нибудь грандиозное! — подначивал он. — Пусть победит! Пусть выиграет в лотерею! — или снимал книги с разных стеллажей. — Давай сведем их! Отличная выйдет парочка, — и озорная улыбка не сходила с его губ.       — Бесполезно, — отвечал я. Вписав событие, я мог пролистать страницы будущего, еще нечеткие, но я видел, как люди в плену своих страхов отрицали даже то малое, что я осторожно и бережно привносил в их жизнь. Человек пасовал перед работой мечты, не соблюдал наставлений врачей, в конце концов, человек отвергал человека. Разве мог преломить я людские заблуждения? Они сильнее самых щедрых даров. И я продолжал работать по-прежнему.       А Библиотекарь по-прежнему предавался безделью. Хуже того, порой он вел себя самым преступным образом – он спускался в человеческий мир. Впервые, когда он юркнул в книгу, я с ужасом схватился за Устав, чтоб вычитать, как же мне поступить, не стоит ли доложить наверх, но только я раскрыл нужный раздел, как Библиотекарь вернулся. Просто возник рядом, держа в руках банку и прижимаясь к ней щекой.       — Ммм, чудная вещица! — с обожанием заявил он. — Песок с тропического пляжа, где они провели медовый месяц. Столько в нем нежности, любви, теплых воспоминаний. А банка, ты глянь, как бережно ее хранили, и вдруг развод, все, жахнули об пол в порыве ссоры и горько, горько оплакали.       Библиотекарь привстал на базу колонны и втиснул банку повыше, где на полке еще осталось местечко. Со временем я уяснил его бестолковое хобби – он собирал призраки вещиц, рожденные из любви. Памятная веточка с первого свидания, истлевшая гербарием в дневнике. Карнавальная маска, созданная с особым тщанием, но утерянная и растоптанная толпой. Фигурка Эйфелевой башни, дорогой сердцу сувенир, раздавленный при переезде. Сущие безделушки, но он питал к ним живой интерес.       Помимо них Библиотекарь тащил в отдел призраков диковинных питомцев. На одной из полок клацала зубами пиранья. Одичалая лабораторная мышь сновала меж книг. Но более прочих беспокоил осьминог, что елозил наверху и щупальцами хватал случайные судьбы, грозясь изорвать переплет.       — Отправь уже осьминога на перерождение, он только мешает, — не сдержался я.       — Ты что, это же Пауль*! — воскликнул Библиотекарь и, не возымев надо мной действия, спросил. — Ты разве не знаешь его?       — Не помню и не хочу вспоминать, - проворчал я.       — О, Пауль большой любимец публики, и он не желает перерождаться безвестным осьминогом, нет-нет, Пауль ищет своего человека, — и Библиотекарь с блаженной улыбкой воззрился на призрака.       Я мог бы припугнуть их Уставом, но на деле не хотел жаловаться и менять тихий уголок на отдел с семейным подрядом. Да, местный Библиотекарь был чудаком, но никому не причинял зла и раздражал меня все меньше. Я избегал прямого взгляда, болтовни, но часто исподтишка наблюдал за смешливым лицом и длинными пальцами. Бывало, он замечал, и я отводил глаза, пока однажды я, завороженный, не забыл отвернуться. Мы смотрели друг на друга, просто смотрели, и в груди моей воспылал нестерпимый свет. Я испугался, с головой завернулся в саван, не слушал ни слова из причитаний Библиотекаря.       С тех пор я зарекся смотреть на него, но как назло свечи полыхали наперебой, и мы всем отделом несли людям утешение – призраки выталкивали сиявшие книги с полок, Пауль расставлял их на место, Библиотекарь подносил мне развороты, а я скрипел пером и в спешке задевал его руки. Оттого все во мне заходилось трепетом, который я настрого себе запрещал. Смотритель и Библиотекарь, мы души разного порядка, мы никогда не родимся вместе и не пройдем через ужасы жизни под защитой друг друга, понимал я и тянул капюшон ниже, чтоб скрыть смятение.       Стихли мольбы, и Библиотекарь вернулся к чтению, а я кутался в саван и гнал прочь назойливые мечты о единстве.       — Слушай, вещица просто отпад! Кассовый чек от симпатичного покупателя. Дата, сумма, имя с кредитки — все выцвело. Обидно до слез! Ну, разве не прелесть? — Библиотекарь развернул ко мне книгу. — Не хочешь сходить за ним вместе со мной?       — А разве я могу?.. – я потянулся к Уставу.       — Можешь, конечно, — он перехватил мою руку. — Только избавься уже от своей простыни, привидение, и айда в книжку.       Не давая опомниться, он стащил с меня саван, и смеясь увлек за собой. Я вдруг стал тонким и маленьким, а книга приближалась, невероятно огромная, строчки неслись наперерез, летели мимо, гудели, рассекая воздух, и я прыгнул в букву, точно тигр в пылающее кольцо.       Холодным душем ударил дождь, ветер бил наотмашь, ноздри пронзало стылым дыханием. Как противно вновь оказаться в людской шкуре! Я отер лицо, отвел назад мокрые волосы и в свете витрин глянул на себя: изодранная кофта, темные джинсы, обшарпанные ботинки. Только клеймо на ладони спасало от страха — нет, боже упаси, я больше не человек, я Смотритель, и все это фокусы Библиотекаря.       — Погодка чудо! — он с ухмылкой показал мне большой палец, на что я ответил средним.       — Да ладно, не дуйся, тут пройти всего пару шагов, — он потянул меня к магазину, но я заметил через дорогу кошку. Грязно-белая, с полосатыми пятнами, вся в залысинах от лишая, она дрожала под урной, и я…       Не знаю, я просто…       Что-то…       Ее скрыл проезжавший автобус, и я почти отвернулся, как вдруг кошка выскочила на дорогу и помчалась к нам.       Удар, скрип тормозов, отборный мат и рев двигателя. Машина уехала, оставив растерзанное животное, в котором еще теплилась жизнь.       Библиотекарь подхватил меня под руку.       — Пойдем-ка заберем чек, — он снова потянул за собой, но я оставил его и вышел на дорогу. Рассеялось наваждение телом, и я стоял над издыхавшей кошкой, не чувствуя ни дождя, ни холода, не слыша шума.       — Она не возродится, верно? — спросил я в звенящей тишине и сам себе ответил. — Конечно, никто ее не любил. Никому не нужна помойная кошка, — воспоминания просились обратно и горчили жалостью к себе, но я отметал их.       — Через строчку читал, балбес? — Библиотекарь хлопнул мне книгой по затылку и протянул Устав. Я пролистал увесистый фолиант, что не смог усвоить, слишком занятый своим недовольством.       — Возрождением движет любовь внутри, не снаружи. Всякая душа наделена ею и жаждет делиться. Одни только люди противятся любви, а природа искренна в своих чувствах, — Библиотекарь присел возле кошки.       Стих последний стук сердца, и от трупа, лучась сиянием, поднялся призрак здоровой, ухоженной кошечки. Библиотекарь почесал ее за ухом, и та благодарно отерлась о его ладонь.       — О, я вижу, она любила, а значит, стала родственной душой, — обрадовался Библиотекарь, и кошка вскарабкалась к нему на колени. — До чего славная, а? Возьмем себе! — он подхватил ее, и вокруг проступила библиотека. Кошка выглядела здесь совсем обычной. Она быстро освоилась и пригрелась на моем столе.       — Родственную душу положено направить на свой круг, — я перечитывал Устав. Но к моему облегчению Библиотекарь возражал:       — Ну, нет, пускай побудет еще. Она такая милашка! — и целовал ее в нос.       Чек он все-таки раздобыл, и тот теперь торчал из нагрудного кармана жилетки.       — Хочешь взглянуть? — ухмылялся он, ловя мой взгляд, но я лишь фыркал в ответ.       Савана своего я не нашел и расхаживал в человеческой одежде. Иногда дырки на ткани тревожили память, но я не желал вспоминать, кто я, а с тем и былые страдания. Зачем мне жизнь, канувшая во тьму, когда рядом он, мой взбалмошный светоч? Я никогда не посмел бы обогреться вблизи, но я мечтал провести с ним вечность.       Только вдруг Библиотекарь пристрастился к одной из книг. Томик в багровой обложке. Он то листал его в кресле, то почитывал, притулившись к полкам, и буквально не выпускал из рук. Ко мне на удивление не обращался, лишь бормотал над книгой: «так-так», «ну, надо же», «вот это да».       — Хочешь, я что-нибудь впишу в эту книгу? — спросил я, лишаясь терпения.       — Не нужно, — отмахнулся Библиотекарь, едва отрывая взгляд от страниц. — Он и без того интересный парень.       Ревность разъедала меня, и я зарывался в работу, стаскивая на стол все больше книг. Но я едва соображал, что же стоило записать. Под застывшую руку нырнула кошка, и я машинально погладил ее, хотя знал, что в мире, где все мы только отсветы земных форм, я не мог ощутить шелк ее шерсти, только общее очертание. Библиотекарь с одобрением улыбнулся мне, но уж более на меня не смотрел. Он буквально болел этой проклятой книгой, расхаживал, точно в бреду, шелестел страницами и вычитывал каждое слово, а я безмолвно взывал, да чтоб она кончилась наконец! Он захлопнул ее. Глаза лихорадочно блестели.       — Я хочу его встретить, — прошептал Библиотекарь.       И прежде, чем я возразил, вновь распахнул книгу и бросился внутрь. Книга беспомощно упала. Я замер. Он возвращался обычно спустя мгновение. Но миг тянулся мучительно долго. Горели свечи, кошка бродила по столу, шуршали обитатели полок. И я вдруг понял, он не вернется. Он не вернется, если встретится с ним. Ему нравится эта душа, и он, всемогущий, может остаться с нею, а меня отправят к другому Библиотекарю.       Он не вернется, если встретится с ним.       Если встретится.       Я взвился и схватил эту чертову книгу, вчитался в последние строки. Еще пара минут! Я смахнул все лишнее со стола, схватил золотое перо и вписал падение, разбитый смартфон, рваную лямку рюкзака, что угодно, лишь бы отсрочить встречу. Но двое неминуемо стремились друг к другу, сколько бы препятствий я ни чинил. Кошка боднула мою дрожащую руку. Я взглянул на призрака и в отчаянии записал:       «Машина на бешеной скорости сбивает…»       — Что же ты делаешь? — прозвучало позади. Библиотекарь навис надо мной, руки его опустились подле моих, и я ощутил, как его подбородок коснулся виска.       — Прости, я не хотел, — бормотал я, стыдясь обернуться. — Это все из-за тебя.       — Из-за меня ли?       Плечи мои гнулись под тяжестью.       — Я только хотел, чтобы ты вернулся, хотел всегда быть с тобой!       — Ты хотел любить, — голос его, лишенный задора, звучал теперь иначе, выше всяких определений. — Зачем же ты записал такое?       Он сомкнул книгу, и на обложке я увидел имя.       Свое имя.       Я несмело коснулся его, пролистал книгу, исписанную моим почерком. И там, где я писал золотым, чернели обычные строчки. Воспоминания прорвали плотину, хлынул безудержный поток чувств, что делали меня мной. Но теперь я видел со всей ясностью, что не жестокость людей, но их боль проросла во мне непониманием, обидами, виной, стыдом, одиночеством, и всякий раз, выбирая страх, я множил боль внутри и вовне, да только чем сильнее страдания, тем отчаянней жажда любви. Увы, я придумал себе, что бой за счастье заведомо проигран, и в ужасе получить тому подтверждение я выбрал смерть. Если бы я знал, что счастье возможно, если бы мог заглянуть в будущее хоть на одну страничку!.. Но Библиотекарь не позволил мне.       — Возвращайся, — он обнял меня. — Живи и не противься любви.       Я смог, наконец, обернуться, но рассмотрел лишь огромные сияющие крылья, чей свет затмил все вокруг.       Шелест страниц. И он улыбается той самой озорной улыбкой, которую я люблю. Снова читает книги с витрины и портит товарный вид. Как его еще не уволили, такого нахала?       Штифт в бедре поднывает, и я переминаюсь с ноги на ногу, выдавая свое присутствие.       — Ну, надо же! Любимый покупатель вернулся, — он улыбается еще шире, беспечно бросает книгу и шагает ко мне. — Куда вы пропали?       — Машина сбила. Всю зиму пролежал в больнице, — говорю я и почти не лукавлю.       — А я-то думал, вы изменяете нам с другим магазином, — он шутливо грозит мне пальцем. Чудак, по-прежнему красит ногти, и колец у него прибавилось.       — Что вы, как можно, — я улыбаюсь в ответ. — Я мечтал вернуться сюда, давясь электронными книгами.       — Боже, электронные книги — издевательство над читателем! Я сейчас же спасу вас, — он снова безжалостно флиртует со мной, и я не в силах сопротивляться. Но пора прояснить.       — Нет, сегодня мне не нужны книги, мне нужен ты, — говорю, и брови его ползут вверх. Сердце заходится страхом, и мне не хватило бы смелости, если бы не клиническая смерть, тяжелое возвращение к жизни и ее осмысление. Да, мои чувства неправильны, но они имеют право быть. — Ты мне нравишься. Я хочу встречаться с тобой.       Он меняется в лице. Тает улыбка, бледнеют щеки.       — Н-но я не такой…       — Извините, мне нужна книга в подарок, — его зовет покупатель, и он спешит помочь.       Я ухожу. Я знал, что так будет. Я давно нашел его в соцсети – спасибо имени с бейджа – и не раз наблюдал, как сильно ему нравятся женщины, не раз убеждал себя, броская внешность всего лишь рекламный щит, а флирт – приманка для кошелька. Да, я знал, что так будет, но я выбираю любовь. Его озорная улыбка искрится, разжигая во мне огонь, и если он не желает греться, значит ли, что я не должен гореть?..       Хмурые зимние дни щиплют морозом, деревья в осуждение качают ветвями, и ветер ныряет за шиворот. Я тороплюсь домой, привычно переходя дорогу. Вот-вот выйду к помойке, где ютилась облезлая кошка. Я больше не вижу ее. Должно быть, она не вынесла зиму. Я жалел ее и подумывал взять, но всегда себя отговаривал – сколько денег придется вбухать в лечение, сколько возни с лотком и повадками, опять же, ну куда ее, в съемную квартиру, хозяйка убьет за ободранные обои, и не с кем оставить, считай, не уедешь. Так уж, подкармливал для отвода совести. Я вздыхаю. Пар срывается с губ, словно призрак былой привычки, которой, теша свое малодушие, я торопил смерть. Теперь все кончено.       — Миу, — слабый писк позади.       Я оборачиваюсь и вижу, как под урной дрожит белый котеночек с серой макушкой, от холода он поджимает то одну, то другую лапку, и я смеюсь в лицо оправданиям. Беру его на руки, расстегиваю куртку и прижимаю к самому сердцу.       — Эй, подожди! — слышу знакомый голос. Он стоит у перехода, запыхавшись, в пальто нараспашку, и машет мне, пока светофор злодейски щурится красным. — Я не сказал «нет»!       Пронзительно ясное небо обнимает город, ветви усыпаны гроздьями цветов, и пахнет весной. Я поднимаюсь по ступеням, толкаю стеклянную дверь. В книжном магазине немноголюдно. Один из продавцов сидит за прилавком, и его пальцы с черными ногтями и кольцами порхают над экраном смартфона.       — Здравствуйте, — говорю с самой серьезной миной. — Помогите подобрать скетчбук.       — Да, конечно, — он подскакивает и ведет меня, но совсем в другую сторону.       — Здесь же нет скетчбуков…       — И нет камер!       Он хватает меня за ворот ветровки и тянет к себе. Быстрый, но жгучий поцелуй. И он озорно улыбается: шалость удалась. Он еще никогда не целовал меня на работе. Я озираюсь по сторонам, а после льну к нему и целую, будто выводя признания на губах. За стеллажом шаркают шаги. Тихий стон сожаления, и он отстраняется, уходит за угол, и пока он занят с покупателем, я брожу по магазину. Мимо нашего закутка со скетчбуками, мимо психологии, медицины, садоводства. Черчу пальцами по корешкам, и взгляд оживает, когда добираюсь до прозы. Листаю книги, с упоением вдыхая запах страниц.       Он снова свободен. Его коллега обслуживает клиентов в зале, и я подхожу к кассе. Смотрю, как любимые руки убирают чек от терминала в конверт.       — А ведь я хранил чек с твоим именем, — говорит он. Чек выцвел, почему-то думаю я. — Хотел найти тебя в сети, но ох уж эти твои псевдонимы, — посмеивается.       — Что же ты не спросил прямо, как меня зовут?       — Да как-то… неловко было набиваться к покупателю в друзья.       — В друзья? — переспрашиваю. Навязчивое чувство вины стучится с черного хода. Он не хотел со мной встречаться, хотел дружить. А я, дурак, полез к нему со своей любовью… Нет, хватит, я не сдамся. Он мой.       — Ну да, мне нравилось трепаться с тобой о книгах.       — А сейчас что, не нравится?       — А сейчас мне нравишься ты, — он улыбается, и я улыбаюсь в ответ, не могу не улыбаться.       Читать про счастье – не работа даже, а сущий отдых, и потому Библиотекарь вволю бездельничал, листая книги своих подопечных. Он часто возвращался к томику в багровой обложке, и сквозь строчки его, бывало, замечала юная кошечка. «Опять смотришь в пустоту», - ворчал ее хозяин, а Библиотекарь смеялся и махал ей рукой.       Стол против кресла, увы, никогда не пустовал. Как ни старались Смотрители, изо дня в день люди убивали себя. И если жизнь еще теплилась в теле, а душа спешила уйти, Смерть уступала ее Библиотекарю, и тот тянул секунды до бесконечности, чтобы найти ключик к сердцу.       Вот алкоголь разъедал горсть таблеток, и в дверях библиотеки показалась девушка, укутанная в саван, с зеленой книгой в руках. Библиотекарь в предвкушении распахнул крылья, а призраки зашуршали от любопытства.       — Ich will nicht mehr leben*, — понуро сказала гостья.       Библиотекарь взял ее книгу, в мгновение пролистал и принял облик покойной бабули, чья мудрость прежде служила опорой.       — Willkommen, meine Liebe*, — ответила старушка и подала книгу Паулю, чтоб тот поставил ее подальше.       Осьминог поднес книгу к полке, но передумал, обернул ее щупальцем и прижал к себе. Довольно сощурился.