Тебе известны моё имя и моё лицо

Матвей стащил эту тетрадь прямо вместе с саквояжем — попросту вырвал его из рук зазевавшегося господина, который только и успел, что с досадой заорать вслед что-то очень грубое. Сокрушения его юный воришка в полной мере разделял, но нажива приятно оттягивала руки и радовала душу. Пока распотрошили добычу, разделили по-братски деньги, обнаружилась и странная тетрадка — черная, с неведомыми буквами, в плотной обложке. Внутренности ее пестрели мелкими закорючками — какие-то были Матвею знакомы, все же Алиса показывала ему, как пишутся слова, но основной массы он не понимал. С этой вещицей не хотелось расставаться — она таинственно грела ладони, бередила мысли, и юноша долго любовался ладно скроенным переплетом и гладкой темной оболочкой с белым тисненым переплетением букв. Но вот беда — читать он так все еще не умел, а значит, и писать тоже, следовательно, тетрадь ему была ни к чему. Поэтому, недолго думая, с легкими угрызениями несвойственной ему жадности Матвей вручил нежданное сокровище Алексу, который, повертев было тетрадку в руках, бухнулся, как стоял, на свое любимое кресло и с головой ушел в чтение — видать, закорючки были ему весьма интересны. — Ты где это взял? — через добрых полчаса спросил он, выкурив пару сигарет и растрепав в раздумьях волосы пятерней настолько, что они встали дыбом, — у кого стащил? — Да я не помню уже, — отмахнулся Матвей — подсчет денег его занимал куда больше какой-то тетрадки, — в саквояже было, вот я и стащил. А что, интересная книжка? — Ну, вроде того, — как-то нехотя согласился Алекс и вздохнул. Повеяло сквозняком, затрепетало пламя свечей. Внезапно массивный дубовый стол, на который Матвей опирался локтями, дрогнул всей своей непомерной тяжестью, словно на него с размаху вскочил некто очень полновесный. Юноша поднял глаза и обомлел. Захотелось заорать, срывая глотку, и орать до тех пор, пока страхолюдина, водрузившая свою тушу на столешницу посреди разложенных цацек и разноцветных бумажек не пропадет. Матвей шарахнулся прочь, рухнул назад спиной — лишь бы оказаться как можно дальше от неведомой твари с кожистыми крыльями и зубастой пастью. Тварь эта повернулась на крик и с любопытством уставилась на юношу с высоты своего колоссального роста, пуча и без того круглые желтые глаза так страшно, что у воришки кровь в жилах застыла. — Мотька, ты че орешь?! — всполошился Муха, кинулся поднимать отползающего Матвея, тот в ужасе перевел взгляд с твари на соратника и обратно. — Т-ты ч-чего… — прооравшись, робко спросил он, — н-не видишь упыря? — Какого упыря? Ты же вроде не пил с утра… — Муха пощелкал пальцами перед лицом Матвея, на всякий случай оглянулся в сторону стола, — головой не бился? — Да вот же он! Вот, на столе! — Матвей ткнул пальцем в сторону пучеглазой мерзости, на что та растянула улыбчивую пасть чуть ли не до ушей, показывая острые акульи клыки. — Матвей, не ори, — со своего места веско осадил начинающуюся истерику Алекс. Теперь Матвей с удивлением уставился в его сторону. В невозмутимость главаря невозможно было поверить, однако Тарасов смотрел прямо на тварь — не сквозь нее слепым взглядом, как Муха, Граф и Чингиз, столпившиеся вокруг стола — а именно осмысленно и на нее, будто бы любуясь невиданным зрелищем. — Ну, здравствуй, бог смерти, — дружелюбно произнес он, наклоняясь к столу и продолжая удерживать проклятую тетрадку в руках, — я Алекс. А тебя как прикажешь величать?.. Даже спустя час поверить в происходящее было попросту невозможно. Алекс поочередно почти силком заставил каждого из своей банды прикоснуться к тетради, и каждый отреагировал на страхолюдину по-своему: Муха выругался, Граф принялся неистово креститься, а Чингиз что-то торопливо пробормотал на своем языке, от чего тварь расплылась в еще более жуткой улыбке. Ее звали Рюк. Его, вернее — говорил он низким и хриплым голосом, с трудом разевая пасть и ворочая в ее глубине черным языком. — Почему ты не явился сразу за тетрадью, Рюк? — спрашивал Алекс, задумчиво сверкая глазами. — Хозяин тетради послал меня за ней. Он хочет ее вернуть, — отвечал бог — так он, во всяком случае, представился банде, хотя внешностью он, скорее, напоминал дьявола с церковной иконы. — А как стать хозяином? — не отставал Алекс. — Написать имя человека, чье лицо ты знаешь, в эту тетрадь, — рычал на него Рюк, явно теряя терпение, — пиши или отдавай тетрадь. — А правила и правда настоящие? — выводил страхолюдину из себя Тарасов, и Матвея бросало в ледяной пот от его показной наглости. Огромные черные когти Рюка доверия не внушали. Мало ли, вдруг запас терпения у него невелик окажется! — Настоящие, — скрипела тварь, — а я следую за владельцем тетради. Пиши или верни. — Но как я смогу проверить, что человек, чье имя я запишу, действительно умер? — не унимался Алекс. — Запиши имя одного из них, — небрежно махнул черной рукой в сторону банды Рюк, — через сорок секунд ты увидишь, что правила не врут. — Еще чего, — Тарасов вынул из ящика чернильницу, поболтал ее изрядно подсохшее содержимое кончиком потрепанного гусиного пера, кусая его край. Рюк терпеливо ждал. Граф бормотал молитвы, на которые тварь больше не реагировала. Тихо потрескивало пламя свечей. Противно зашуршало по бумаге перо. Алекс торопливо записал чье-то имя — довольно коряво, неразборчиво, а затем настрочил пару строчек, сверяясь с правилами, что, видимо, обретались на внутренней стороне обложки. — Подождем еще, — он отбросил перо и аккуратно пристроил тетрадь у себя на коленях, — если правила и вправду не лгут, то минут через тридцать сюда придет тот, чье имя и обстоятельства смерти я здесь записал. Придет и умрет на наших глазах. — Алекс, сожги эту гадость, — почти взмолился Матвей, — к добру это все не приведет! — Погоди, мне любопытно, — жестом перебил его Тарасов. — Рюк, располагайся. Ты любишь ром? — Я люблю яблоки, — равнодушно сверкнул глазами бог, — но зимой их у вас не достать. — М-могу предложить моченые, — со своего места заикнулся Муха, — почти такие же, даже вкуснее! — Это интересно, — голова на шее у Рюка поворачивалась плохо, поэтому он подался всем телом к вору и протянул лапу за извлеченным из бочонка яблоком, чтобы аппетитно им захрустеть, роняя из пасти ошметки прямо на стол. Судя по одобрительной ухмылке, угощение ему понравилось. Время шло. Похоронным тиканьем отбивали секунды часы в кармане Матвея. Спустя тридцать две минуты снаружи послышались шаги, грохнул люк в палубе. — Господа, прошу любить и жаловать, — фыркнул Алекс, созерцая ночного гостя. Посреди комнаты, глядя в пустоту ошалевшими глазами, красовался полицейский — лицо его Матвею казалось знакомым, и, поднапрягшись, он вспомнил, что именно этот фараон чуть было не поймал Муху, приковав его к себе наручниками на цепи. На голове мужчины до сих пор красовались бинты от удара головой об лед — Муха его от отчаяния тогда очень даже знатно приложил. — Это Петр Дягилев, — продолжил Алекс, — я помню, как его зовут, читал полицейские сводки. Правильно я понимаю, Рюк, что, если вписать в тетрадь имя человека, вспоминая его лицо, а затем описать обстоятельства его смерти, то так оно и случится? — Правильно понимаешь, — сыто пророкотал бог, доедая последнее яблоко — почти все содержимое бочонка уже успело перекочевать к нему в пасть. — Так вот, я вписал имя Дягилева в тетрадь и приказал ему прийти сюда, чтобы здесь умереть от сердечного припадка, — невозмутимо улыбнулся Тарасов, наблюдая, как ночной гость тяжело и заполошно дышит — ему явно пришлось бежать к кораблю со всех ног всю дорогу. — И случиться это должно… — Алекс покосился краем глаза на собственные часы, — сейчас. Три, два, оди… Он не успел договорить. Полицейский закатил глаза, жилы на его горле вспухли багровыми канатами, лицо посинело. Пару мгновений он скреб свою грудь руками, пытаясь ухватить хоть немного воздуху ртом, а затем как подкошенный рухнул на пол, ударяясь лбом об доски. Этот глухой деревянный звук не оставил никому ни малейших сомнений в том, что мужчина мертв. Матвей на всякий случай наклонился — пощупать пульс, но ответом ему послужила тишина. — Надо же, — Алекс приподнял тетрадь за уголок, — и правда работает. Так теперь я ее хозяин? — Да, — без особого интереса буркнул смакующий огрызок яблока бог. Воцарилась напряженная тишина. Каждый пытался переварить полученную за вечер информацию — это казалось попросту невозможным, потому Муха, усевшийся рядом с Алексом за стол, первым высказал здравое предположение: — Может, мы померли все? Замерзли, а нам вот это все мерещится? Алекс с каменным лицом взял Муху за руку и поднес его ладонь к свече. Затрещало пламя под аккомпанемент воплей воришки, чьи пальцы поджаривались над свечкой, наполняя кают-кампанию вонью горелого. — Да пусти же, дурень! — взвыл Муха, не смея вырываться из стальной хватки главаря, — больно! Алекс с оттяжкой шлепнул его по ладони. Снова повисла тишина. Матвей напряженно покосился в сторону товарища, поражаясь его хладнокровию и показной демонстративной жестокости. Подобного за Алексом раньше не замечалось, и внезапная перемена в поведении пугала до полусмерти, посильнее твари, к которой юноша уже успел привыкнуть. — Я лично живой, — холодно заявил Тарасов, пока Муха облизывал ожог, став похожим на большую обиженную псину. — Рюк, расскажи о прошлом хозяине. — Он мне больше неинтересен, — прохрипел бог, устраиваясь на столе сидя. Матвей с опаской обошел вокруг него, заглядывая твари за спину — хотелось посмотреть, так же ли она уродлива сзади, как спереди. На черном теле горбатой изогнутой линией проступал скрюченный позвоночник, сложенные крылья свешивались вниз лоскутами, сутулые плечи бога поникли. Волосы, торчащие иглами во все стороны, тоже были темными и сальными на вид. Для себя Матвей решил, что вот так бог выглядеть точно не может, и решил именовать крылатого посетителя «чертом». — Расскажи, — потребовал Алекс, вновь листая тетрадь, — здесь исписана всего пара страниц, неужели он не использовал такое чудо? От его слов всех передернуло. Труп полицейского все еще покоился совсем рядом, где-то в темноте, плачущие воском свечи совсем не могли осветить его, чтобы он был в меру заметен, но забыть о нем было выше любых человеческих сил. А тетрадку, которую следовало немедленно швырнуть в огонь за то, что она привела к этой непрошенной смерти, смерти из экспериментаторского интереса, Алекс баюкал на руках и называл чудом. — Он вписывал в нее тех, кто когда-то его обижал, — пожал плечами Рюк, вытягивая лапу в сторону Алекса, — но ты гораздо обидчивее, я по глазам вижу. — Да, ты прав, — легко согласился тот, аккуратно вырывая исписанные листы и отправляя их в огонь, — я начну завтра с утра. Муха, не будешь ли ты так любезен…. Муха вздрогнул, переводя на главаря взгляд замутненных от боли в обожженной руке глаз. — Тише, тише, не смотри так, — снисходительно посмеялся бархатным голосом Алекс, — я всего лишь хотел, чтобы ты соизволил завтра с утра принести мне свежих газет… *** Петербург бурлил и кипел, как переваренный, перекипевший суп в чугунном котле, где бок о бок плавали куски красного мяса, хлопья копоти и горьковатые кольца лука. В этой невообразимой мешанине, где сами основы мироздания сдвинулись куда-то по совершенно неправильным рельсам, отчего любое подобие порядка со стуком и грохотом покатилось в тартары, Аркадий пытался контролировать хоть что-то, но информация, которой он располагал, была слишком скудна для того, чтобы распоряжаться ей в полной мере во имя общего блага. С утра в понедельник, в чудесный зимний день, когда на розово-голубом небе взошло слишком яркое для северной столицы солнышко и хотелось славно прокатиться на коньках вместо заседания в пыльном пышном кабинете, люди начали умирать. И не прекратили по сей день. Первой жертвой стал Вяземский — министр побагровел на середине фразы, схватился за сердце, белеющими пальцами попытался расстегнуть мундир, а затем рухнул лицом в стол. Полицейский врач развел руками — остановка сердца, возраст, образ жизни, сделать что-либо не представляется возможным. Начальник управления побледнел лицом, осел там же, где и стоял, и тоже отправился к праотцам через некоторое время — и врач повторил свою резолюцию. Вся верхушка четвертого полицейского отдела перемерла за несколько жалких часов. Остались лишь младшие чины, работа оказалась парализована, вести со всего города приходили все более и более ужасающие. Почил в бозе генерал-губернатор. Умирают один за другим члены императорской семьи. Сенаторы и члены Государственного Совета, имя им легион, обнаруживаются в своих кабинетах — и всех поразил единый недуг, все умерли, скребя свои мундиры прямиком напротив сердца, выпучив глаза и раззявив рты в последней попытке ухватить хоть глоточек воздуха. Телефон в новом кабинете Трубецкого разрывался от звонков. В конце концов Аркадий попросту перестал снимать трубку — все равно слушать новости было выше его сил. Слишком много странных смертей, слишком страшно узнать, что очередной винтик государственной машины вышел из строя. Капитаны и титулярные советники в новом мире превратились в генералов и тайных советников. Собирались в опустевших залах, обмениваясь новыми сведениями, нервно косясь по сторонам. Консультировались с медиками — не эпидемия ли, часом, накрыла город. Нет, не эпидемия. Разве что заразна она только для людей с чинами, деньгами и званиями. И не город она накрыла, а всю страну — в бешенстве звонили из Москвы, Твери, Омска, Тюмени, требовали объяснений, паниковали, кричали в свои трубки, да так отчаянно, что у Трубецкого седели волосы на висках. — Господа, еще раз, — требовал поручик Алексеев, опустив на стол локти, — что нам известно? — Ничего хорошего, — мрачно буркнул кто-то, мусоля зубами сигару — теперь можно было курить в кабинетах, никто не возражал. — Ничего общего у жертв, царствие им небесное, — суеверно сообщил сосед Аркадия справа — новенький сослуживец, едва-едва оперившийся птенец, пришедший после курсов. Сдвинув очки на кончик носа, он сейчас корпел над какой-то схемой в блокноте, водрузив его на толстую стопку газет, — не было. Кроме того, что все они были в высшем чине… властью обласканные, так сказать. — Дальше, — отрывисто приказал Алексеев. — По самым скромным оценкам, аристократическая прослойка населения Санкт-Петербурга сократилась не меньше, чем вдвое, причем страдают чаще всего мужчины в возрасте от восемнадцати до… почтенных лет, — птенец поправил сползающие очки. — Пока что я ищу прочие сходства, и удалось накопать, что абсолютно все жертвы так или иначе попадали во внимание газетчиков, которые помещали статьи о них в печатные издания, сопровождая их портретами. — Что вы хотите сказать? — Аркадий прикусил губу. Мысль юрко вертелась в голове, но ухватить ее за хвост никак не получалось — настолько кощунственной она была. — Господа, думаю, всем очевидно, что эпидемией все эти загадочные случаи являться никак не могут, — нерешительно заговорил его сосед, однако голос его постепенно креп и становился уверенным. — Я полагаю, что всем нам в голову пришла одна общая идея. — Предлагаете считать происходящее убийствами? Массовыми покушениями? Но как?! — нервно переспросил Алексеев. — Я не знаю, — спокойно продолжил юнец. — Однако иных объяснений нет и не предвидится. Некий убийца каким-то таинственным образом… — Муравьев, мы с вами не детектив Конан Дойля обсуждаем! — прикрикнули на юношу с другой стороны стола, но на нарушителя тишины все моментально принялись шикать со всех сторон. — Простите, господа, я лишь излагаю свои наблюдения, — вежливо извинился Муравьев, на что Алексеев вполне разумно заметил: — В ситуации, когда никаких иных версий нет, будем работать с этой, ad exitum non est alius*. Продолжайте, господин секретарь. Муравьев прокашлялся и негромко заговорил. От того, что сообщалось его спокойным тихим голосом, хотелось заткнуть уши и немедленно заставить юношу умолкнуть — настолько абсурдными и одновременно правдивыми казались его слова. — Я полагаю, что смерть настигла всех тех, кто уже погиб, неслучайно. Это были чиновники и военных высших рангов, часто мелькавшие на публике, то есть, те люди, чьи имена и портреты неоднократно появлялись в газетах. Понятно из наших сведений, что в их спальни и кабинеты никто не проникал, следов взлома не было. Да и господин Вяземский, погибший на глазах у некоторых присутствующих в этой комнате в данный момент, не подвергался никакому внешнему воздействию. — Вы хотите сказать… — сдавленно проговорил асессор, замерший у окна — места за столом ему не хватило. — Да, наш убийца — или убийцы, — Муравьев помедлил, давая окружающим возможность осознать и понять происходящее самим, — неким образом убивают на расстоянии. Понятен выбор их жертв — это люди богатые, знатные, родовитые, находящиеся у власти… — Что же, выходит, наши убийцы — народовольцы? — возмущенно встрял кто-то из дальнего угла комнаты. Вновь послышалось шиканье. — Не исключаю, — терпеливо согласился Муравьев. — Неизвестна методология — то есть, как именно убийства свершаются, однако я предполагаю, что для совершения убийства убийце необходимо знать лишь две вещи. Лицо, — в комнате повисла тишина, страшную истину озвучивать не хотелось никому, и юноша договорил сам: — И имя. — Простите, я вас перебью, — от закипающего в крови азарта понимания, которое вилось совсем рядом, Аркадий приподнялся с места, сразу же привлекая к себе внимание. — Господа, портреты кого-либо из здесь присутствующих помещались когда-либо в газеты с указанием имени? Поднялось несколько нерешительно подрагивающих рук самых старших чинами из присутствующих, особо отличившихся по службе, от чьих лиц сейчас медленно отливала краска. Трубецкой внутренне порадовался тому, что сам никогда еще с газетчиками не сотрудничал. — Господа, боюсь, что вас может постигнуть та же участь, — бесстрастно заявил Муравьев, снимая и складывая очки, — посмотрим. Если так и произойдет, значит, моя теория верна. Поднялся гомон. Все внезапно принялись кричать, перебивая друг друга и сотрясая возгласами воздух, Аркадий почувствовал, как в груди что-то обрывается и падает в глубину бесконечного беспросветного отчаяния. Убийца, не знающий жалости и убивший всю царскую семью, включая маленьких княжон, убийца, способный вершить свое страшное и жестокое дело так, что скрыться от него было нельзя даже за самыми прочными замками. Убийца, с которым нельзя бороться. — Господа! — громовым голосом призвал всех к порядку Алексеев, — тише, будьте любезны сохранять спокойствие! В дверь влетел вестовой с пачками бумаг, бухнул их на стол перед ним, что-то торопливо бормоча, размахивая то одним, то другим листом, тыкая полицейского в них лицом и задыхаясь — то ли от страха, то ли от спешки. — Есть новые сведения, — заявил Алексеев, выслушав посланника и ознакомившись с его бумагами, — некоторые люди перед смертью оставляли послания на стенах. Например, вот такие, взгляните, прошу вас. Бумаги и рисунки пошли по рукам. К Аркадию попала всего пара бумажек: небрежно зарисованные со стены надписи с жалким грифельным подобием подтеков, имитация настоящего послания, кривые небрежные слова, складывающиеся в неловкие и пошлые фразы. «Я украл жизни, но взамен даю справедливость», «долой режим узурпаторов, капиталистов и фальшивых монархов»… Мысль завертелась совсем рядом, осталось только схватить, но на другом конце стола послышался негромкий вскрик, и Аркадий опять отвлекся, вскинул голову, и тень понимания ускользнула, догадка ушла из рук, дернув своенравно хвостом. — Муравьев, найдите, у вас же там есть газеты… — умоляюще попросил молодого асессора один из сослуживцев Трубецкого. — Прошу, там моя фотография прямиком на передовице, отыщите, голубчик. — Да, вот, — спустя пару мгновений возни и рытья в большой газетной стопке изрек Муравьев и встряхнул найденными листами, — вот здесь вы. Боюсь, сделать с этим уже ничего нельзя, тираж был большим, если газета попала к нашему преступнику, то вы можете считать себя покойником. Фотография под огромной датой: «Первое февраля года тысяча девятьсотъ первого» была очень крупной и вполне четкой, подпись под ней тоже, Аркадия передернуло, и он, опасаясь поймать взгляд своего обреченного коллеги, вернулся к бумажкам, которые все еще покоились у него в руках. — Что мы имеем на данный момент, — Алексеев устало растер пальцами виски. — Преступник — или группа преступников — очевидно руководствуется политическими мотивами, убивает на расстоянии, основываясь только на знании имени и лица своих потенциальных жертв, некоторые из которых оставляют на стенах послания своей кровью с какой-то неясной нам целью. Это единственная версия, полагаю? — Позвольте заметить, — многозначительно поднял палец Муравьев, — наш преступник, судя по всему, революционер, который ненавидит текущий политический режим, а еще… Трубецкой вскрикнул. Картинка в его голове окончательно сложилась, калейдоскоп заблистал всеми гранями, головоломка перестала казаться неразрешимой. — Вы меня перебили, — тактично напомнил о себе Муравьев, но Аркадий больше его не слушал, не было в том никакой нужды. — Революционер, борец с режимом, вор… — медленно проговорил он немеющими от ужаса губами, а затем, пресекая заливающую тело панику, оттолкнулся ладонями от стола и вскочил. — Господа, прошу прощения, мне нужно пройтись и проветриться. Продолжим завтра. *** — Алекс, я умоляю тебя, прекрати! — Матвей уже не мог сдерживаться. Время неумолимо ускользало сквозь пальцы вместе с надеждой на то, что ситуация выправится и все станет таким, каким было раньше, до этой проклятой тетради. Тарасов не ответил. Он сидел за столом, ссутулившись и низко опустив голову. Чернила постоянно расплескивались по столу, заливая газеты, доски, пальцы Алекса — натертые местами до крови, они теперь были покрыты черными пятнами, которые невозможно было оттереть. Каюта выстыла, на стенах скапливался иней, с потолка свисали сосульки — в камине не было и намека на пламя, последние угли истлели несколько часов назад. С губ срывались облачка пара с каждым вздохом, от холода немели руки и дурно слушались ноги. — Алекс, тебе нужно поесть, поспать, пройтись, — продолжил Матвей, пытаясь не сорваться на мольбы, — если ты сейчас же не встанешь… — То что? — хрипло перебил его Алекс, едва выводя в тетради имя за именем, почти уже не глядя в газетные вырезки — воспаленные глаза почти перестали различать черты лиц в смазанных нечетких фотографиях, но Рюк уверял, что достаточно даже одного взгляда. — Ничего, — стушевался и буркнул Матвей, — только перестань писать, я прошу! Хватит, довольно! — Ты что, не понимаешь, что это значит? — Алекс отложил авторучку и с изнеможением встряхнул рукой. — Я наконец-то могу сделать мир справедливым. Таким, каким он должен быть! Наконец-то таких, как мы, перестанут угнетать! — Ты толкаешь мир во мрак, — Матвей сел рядом с ним и заговорил горячо, торопливо, боясь, что его перебьют. — Ты сам во мраке и тянешь мир за собой. — Слишком ты для мира правильный, — огрызнулся на него Алекс и взял с тарелки рядом с собой моченое яблоко дрожащими пальцами. — Слишком беленький, правильно Муха говорил. Настоящего и правильного мира без жертв, грязи, крови не построить. — Ты говоришь как глупый площадный агитатор, — с досадой сплюнул Матвей. — Алиса теперь сирота из-за тебя, понимаешь ты это? За что ее отца, я еще могу понять, а мачеху-то зачем? — Жена узурпатора, кровопийца и капиталистка, — хмуро осадил его Тарасов, вновь принимаясь за свою методичную работу. — Не мешай, не лезь под руку! Губы Матвея мелко подрагивали, пока он смотрел, как Алекс вписывает в строчку своим неровным почерком пару имен, отнимая тем самым у двоих ни в чем не повинных людей жизни, а затем юноша дернулся вперед, оттолкнул Тарасова от стола и вырвал тетрадь у него из-под рук, авторучка немедленно протекла, и на странице разлилась уродливая чернильная клякса. — Я ее сейчас сожгу! — заявил он, стискивая плотный переплет в руке. Даже держать тетрадь в руках было страшно — особенно под взглядом Рюка, который пристроился где-то на лестнице и с интересом сверкал из мрака глазами. — Давай, давай, жги, — с издевкой проговорил Алекс, поднимаясь со своего места, — огонь только сперва разведи, сопляк! Он вытянул вперед чумазые ладони, схватил Матвея за ворот свитера и с силой притянул юношу к себе. Завязалась драка. В обычное время Алекс с легкостью скрутил бы тщедушного Матвея, но несколько суток без сна и почти без пищи давали о себе знать. Тетрадь Тарасов все же вырвал и прижал к груди, изрядно помятую, а вот пара листов все же осталась у Моти. Понимая, что это значит, Алекс рванулся отобрать и их, но Матвей дал стрекача вокруг стола. Догоняя его, Тарасов врезался бедром в угол, взвыл от боли, и за это время Матвей успел взлететь по лестнице к люку и выскользнуть на палубу, мчаться за ним уже было бессмысленно. Баюкая смятые листы в руках, Алекс злобно расхохотался, и Рюк, который с интересом наблюдал из темного угла за потасовкой, принялся вторить ему на пару тонов ниже. Матвей удирал прочь от корабля, но этот смех преследовал его, ледяными когтями забираясь прямиком в голову, вороша и терзая рассудок, проталкивая в него кощунственную малодушную мысль. Словно понимая это, Алекс все же выбрался на палубу, закашлялся от морозного воздуха и, набрав его побольше в грудь, заорал, кажется, на весь залив: — Ты все равно не сможешь вписать меня в тетрадь! Ты не сможешь! Матвей, скользя и падая, зарываясь в снег, вскакивая и продолжая бежать, понимал где-то в самой потаенной глубине то ли сердца, то ли разума, что это правда. Пусть смертоносные листы оказались у него, написать на них имя Алекса он попросту не сможет. И даже не потому, что он не умеет писать… *** Собор был величественным и пустым. Аркадий заходил в него ежедневно по дороге домой — хотя, какой смысл был в возвращении в это постылое место, он не понимал, делал это машинально. Заходил тоже машинально, но все же с некоторой надеждой на то, что Алекс окажется там. Обычно огромное стылое помещение в ответ на зов выдавало издевкой раскатистое эхо, но, зайдя туда вечером в субботу, Аркадий все же не отказал себе в удовольствии обойти помещение по кругу, чтобы полюбоваться массивными колоннами и величественным убранством, которое оказалось никому не нужным. Возле алтаря, где по бокам от амвона стояли два подсвечника, было светлее, чем в остальной части храма. Кто-то принес и зажег свечи, чей мягкий свет теперь озарял пространство перед алтарем. Алекс, судя по всему и сделавший это, сидел на ступеньках солеи** что-то строча в тетради, которую он удерживал на коленях. Руки его были все до локтей — он снял пальто и засучил рукава рубашки — перепачканы чернилами, пальца дрожали, едва удерживая авторучку, и вообще воришка с их последней встречи — еще до того, как люди начали умирать, разделив мир на «до» и «после» — выглядел очень неважно. Аркадий остановился на почтительном расстоянии — несмотря на все то, что связывало их раньше, теперь он испытывал страх перед маленькой фигуркой, которая скорчилась перед алтарем и смотрела на него исподлобья. — Это ты? — спросил Трубецкой, когда пауза слишком уж затянулась, и тут же поправил сам себя, сделав вопрос конкретнее: — Это ты убиваешь? — Да, — помедлив, коротко ответил Алекс, захлопывая тетрадь и убирая авторучку в карман пальто. — Зачем? — Аркадий почувствовал, как сквозь свинцовый панцирь усталости начинает пробиваться раздражение, — за что? — Они… — Алекс помедлил, разминая с наслаждением пальцы, — вы. Вы это заслужили. Кровопийцы и узурпаторы. — Только за это? — пытливо продолжил князь, с осторожностью делая шаг по направлению к паперти.— Как ты это делаешь? — Мы еще не на допросе, Аркадий Михайлович, — Алекс насмешливо сверкнул зубами. — Иди сюда. Иди, не бойся. Аркадий усилием воли заставил себя спрятать поглубже любые проявления страха и решительно преодолел разделявшее их с Тарасовым пространство. Тот подвинулся, освобождая рядом с собой место, приглашающе хлопнул по ковру, покрывавшему ступеньки, ладонью, и Трубецкой сел, неловко подогнув длинные ноги. — Знаешь, я думал над тем, чтобы вписать первым именем твое, — задумчиво проговорил Алекс, хотя смысла в его словах было чуть меньше, чем никакого. — Оно просто первым пришло мне в голову, понимаешь? Из любопытства… твое имя и твое лицо… — Что ты несешь? — Аркадий поднял голову, чтобы полюбоваться потолком — отсюда ему это еще не удавалось ни разу. Смотреть на тонкий профиль Алекса справа от себя не хотелось. — Ты поймешь, — просто и дружелюбно пообещал воришка, хрустя пальцами. — Не переживай, я расскажу. — Где священники? Алтарники? Почему храм пуст? — без особой цели спросил Трубецкой, хотя вопросы опротивели ему самому своим количеством. — Я их всех убил, — спокойно сообщил Алекс. — Они мне мешали. Я хотел побыть один. Тела в алтаре, если тебе интересно. — Как? — Аркадий в ужасе дернулся прочь от него, но Алекс схватил любовника за руку и с силой сдавил широкое запястье. — За что? — Сказал же, мешали, — Тарасов наклонил голову, глаза его хищно сверкнули красным. — Тебе же нужно знать имя! Муравь… мой сослуживец так сказал, мы догадались, что нужно знать лицо и имя! — Аркадий вырвал все же руку и отодвинулся по ступеньке подальше от Алекса, словно опасаясь заразиться от его прикосновений тем безумием, что очевидно отравляло рассудок воришки. — Только лицо, — Алекс неестественно растянул губы в неестественное звериное подобие улыбки. — Теперь у меня есть глаза. — Да что ты несешь, чтоб тебя! — рявкнул, потеряв терпение, Трубецкой, вскакивая и нависая над воришкой с высоты своего немаленького роста. — Или объясняйся, или я сейчас отведу тебя в отделение, и там уже разговор будет совершенно другой. Алекс лениво потянулся, поводя плечами и склоняя голову то к одному, то к другому, затем взял с колен тетрадь и, протянув к Аркадию руку, коснулся ее уголком ладони князя. — Я покажу тебе бога, — сияя совершенно сумасшедшими глазами, сказал он, а затем вскинул голову к возвышению купола и громко позвал — эхо раскатисто полетело к лепнине на вершинах колонн: — Рюк! Покажись! Послышался шелест крыльев, и прямо перед ошарашенным взглядом Аркадия опустилась огромная тварь. Позвякивали цепочки, шуршали одежды существа, которое Алекс опрометчиво поименовал богом. Судя по тому, что, даже несмотря на сутулость, тварь была выше Трубецкого на добрый метр, рост у нее и правда был неординарный. — Приятно познакомиться, — оскалился зубастый квадратный рот, круглые глаза с выражением неподдельного интереса уставились Аркадию прямо в лицо, правда, несколько сверху вниз. — Я Рюк. — Кто? — неожиданно высоким голосом переспросил Трубецкой, делая пару шагов назад и борясь с желанием втянуть голову в плечи. — Алекс, что за чертовщина? — Почему в вашем мире все принимают меня за черта, — обиженно пророкотала тварь, взмахивая крыльями и зависая в воздухе, — я бог смерти, а не то, что вы, людишки, себе там придумали. — Простим горячке юных лет, — пробормотал себе под нос Алекс. — Ты страшный. — Не страшнее тебя, — резонно возразил Рюк, взлетая в одно движение к вершине огромного иконостаса и устраиваясь там, словно на краю стены. — Но мне ты нравишься! — добавил он уже сверху. — Тетрадь, черти, боги, глаза… — Аркадий едва переводил дух от свалившегося на него ужаса. — Что ты натворил? Расскажи мне, объясни, я же с ума сойду! Алекс снисходительно улыбнулся, а затем заговорил. Смысл его слов поначалу ускользал от Трубецкого — психика стремилась оградить себя от порочного знания, которое шло, казалось, против всех законов природы, мироздания и здравого смысла. Но затем пришлось вслушаться и понять, что все, произнесенное Алексом, — правда до последнего слова. — Сделка, которая подарила мне глаза, обошлась мне дорого, но я больше не могу ориентироваться на газетные вырезки, как ты понимаешь, — вкрадчиво произнес Алекс. — Теперь я вижу, когда ты умрешь. Правда, не знаю, когда умру я, но мне на это плевать. Моя оставшаяся жизнь сократилась вдвое, но на окончание моей миссии хватит, я уверен. — Когда я умру? — побелевшие губы Аркадия едва шевелились, шок парализовал сильное тело, сковав его оцепенением. — Через восемнадцать лет, — моментально ответил Алекс. — Тебе будет пятьдесят пять. Интересно, что же с тобой случится… — Неважно, — перебил его Трубецкой, все же стряхнув с себя одеревенелость. — Миссия? Ты вбил себе в голову то, что ты… и твоя страхолюдина — боги? — А почему нет? — ласково переспросил воришка, откидываясь назад и опираясь на локти. — Мир настолько погряз в пороках таких, как ты, что я решил его немного подправить. Наш город, наша страна, да что там, все человечество задыхалось, стоит проредить его, ты согласен? Аркадий смотрел на него некоторое время, тяжело и с хрипом дыша, а затем гнев взял над ним верх, и Трубецкой, рывком дернувшись вперед, навалился на Алекса страшной тяжестью, вдавливая его спиной в ступени. Воришка под ним завопил от неожиданной боли, но сориентировался в ситуации моментально — он отшвырнул тетрадь в сторону алтарных врат, чтобы Аркадий не дотянулся до нее, а сам вцепился в отвороты чужой шинели и притянул Трубецкого к себе, улыбаясь ему прямо в губы. — Ты псих! Ты… — прошипел Аркадий, чувствуя себя побежденным. — Поверить не могу, ты хотел из любопытства убить своей тетрадью меня! — Но не убил, — ласково промурлыкал Алекс. — Поцелуй меня, ну же. Понимая, что в этот раз он проиграл — какой бы ни была безумной дуэль — Аркадий наклонился и накрыл его губы своими так жадно и голодно, что от подобного напора Алекс довольно застонал. Когда они все же нашли силы оторваться друг от друга, чтобы перевести дух, Трубецкой уж было уверился в том, что чертовщина ему почудилась, а бредни любовника рассеялись, но тщетно. — Кеша, как ты не понимаешь, я теперь всесилен, — выдохнул Алекс, сияя и улыбаясь так радостно, что от этого становилось не по себе. — Всесилен только один Господь, — попытался урезонить его Трубецкой, но Алекс мотнул головой и рассмеялся: — А ты сейчас меня поимеешь в доме Его, — заявил он, едва сдерживая хихиканье, а затем, сделавшись вдруг в одночасье серьезным, почти потребовал, поднимая голову, чтобы поцеловать Аркадия. — Давай, Кешенька, возьми, пока дают, только бережно! Трубецкой оставил на бледных тонких губах короткий поцелуй, приподнимаясь, и не успел Алекс вновь открыть рот, как его моментально избавили от штанов и расстегнули на груди рубашку. — Ты простынешь и умрешь от пневмонии, — с досадой проворчал Аркадий, касаясь ледяной кожи. — В больнице для бедных, в грязи и нищете, которую я заслужил, да? — ехидно продолжил его мысль Тарасов. — Тебе этого хочется, я знаю. Это такое бескровное и чистое решение всех твоих проблем. Аркадий бесцеремонно зажал болтливый рот ладонью и прижался к Алексу всем телом, еще плотнее вжимая его в ступеньки и без того больной спиной. Воришка вцепился зубами в ладонь, которая перекрыла ему дыхание, но Трубецкой стерпел, хотя укус на руке остался порядочный. В наказание за него он наклонился и покрыл похожими багровыми кровоподтёками беззащитную шею Алекса. Тот тихо поскуливал от каждого прикосновения губ к себе, попутно чувствуя, как ладонь проникает ему между ног. Насухо было больно, Тарасов жалобно завыл, чувствуя движения нетерпеливых пальцев, но как только появилась кровь, дело пошло лучше, и все свое изрядное терпение воришка призвал на то, чтобы расслабиться в тот момент, когда крупный член толкнулся внутрь него, а недовольный стон Аркадий перехватил губами, сразу начав двигаться размеренно и расчётливо. Он сразу пытался понять, как будет любовнику лучше, а тот, еще корчась от отголосков боли, сцеловывал все его вздохи, непрестанно лаская нежную и тонкую, мраморно-белую кожу — на лице, щеках, вокруг губ, на шее Трубецкого. — Так-то, — в какой-то момент Алекс откинул голову и всхлипнул. — Осторожнее… глубже, глубже! Ещё, милый, глубже, ты же можешь. В ответ на это Аркадий притянул к себе изящную руку и поцеловал ее, а затем прижался к маленьким костяшкам лбом. Последняя здравая мысль Алекса оборвалась — любовник взял его почти полностью, обнимая под плечи и легко двигаясь взад-вперёд, не выскальзывая полностью. Тарасову все еще было больно, так сильно распирал его любовник, но боль смешалась с удовольствием так тесно, что от одного этого ощущения ноги отказывались повиноваться, и заласканный, зацелованный, открытый весь, воришка раскинул ладони и прошептал громко, да так, что эхо взметнулось под своды собора: — Вот так, так продолжай, Аркаша. Как же с тобой хорошо бывает, когда ты молчишь и делаешь… — Как делаю? — хрипло переспросил Аркадий, перехватывая воришку под талией, тот покорно выгнулся навстречу и в полном восторге простонал: — Трахаешь меня. Аркадий вновь поцеловал его, поднимаясь над ступеньками, чтобы Алекс смог передохнуть. Сильные руки держали теперь его под спиною, одна покоилась на талии, лишь иногда гладя пальцами позвонки, вторая, когда Тарасов начинал задыхаться, щекотала лопатки, приводя его в чувство и заставляя каждый раз испытывать наслаждение с самого начала. Плавно, мерно и глубоко Аркадий брал то, что ему принадлежало, прижимаясь бёдрами к телу любовника, ни разу не позволил разорвать их связи, даже когда Алекс, выгибаясь в спине, норовил чуть отодвинуться. В какой-то момент Трубецкой ощутил, как стройные ноги воришки скрестились у него на талии, и то ли расслышал, то ли просто прочитал, глядя в помутневшие глаза: — Аркаш, я люблю тебя, люблю сильнее всех. Они кончили почти единовременно, прижавшись друг к другу так тесно, что и волосу меж ними не осталось бы места. Алекс с громким криком оставил на плече любовника несколько алых полос, больно оцарапав ему плечо, а тот, точно конь, подхлестнутый этой болью, втолкнулся в распластанное тело в последний раз и излился в его глубину с неожиданной силой. Алекс едва-едва перевел дух, растягиваясь на ковре и ничуть не стесняясь своей наготы, затем приподнялся на локте, задумчиво глядя в сторону. Совсем рядом, на границе света и тьмы, метался огонек свечи, отражаясь в его мутных глазах. — Ты только что согрешил в церкви, святоша, — промурлыкал он. — И я вместе с тобой. Славно поговорили, да, Аркаш? — Люди такие странные, — донеслось сверху, и Аркадий вскрикнул от неожиданности — он уже успел забыть об угнездившейся там твари. — А боги смерти таким не занимаются? — со смехом уточнил Алекс, прижимаясь к теплому боку любовника и сворачиваясь под его руками трогательным комочком. Аркадий накинул на его плечи пальто — в церкви было холодно, огромное помещение промерзло до самого основания. — Боги смерти играют в карты или пялятся в пространство. Наш мир очень скучен, — поведал сверху Рюк, а затем, расправив крылья, сиганул с высоты, пролетел под куполом и остановился, спикировав, у двери. — Я не буду вам мешать, люди. Вы слишком странные, когда занимаетесь такими вещами. — Только не вздумай воровать яблоки, как в прошлый раз! — крикнул ему вслед Алекс, сияя так очаровательно, что Трубецкой заулыбался ямочкам на его щеках. Дверь скрипнула, и Рюк исчез, оставив вместо себя гулкую пустоту. — Алекс, ты замерзаешь, — Аркадий дотронулся до чужого посиневшего носа, на что любовник его потешно чихнул. — Нужно согреться. — Меня греет мое сердце, — зевнул Тарасов, переворачиваясь на спину, а затем пружинисто поднимаясь на ноги. По его голым ногам стекала кровь, и Аркадию стало стыдно, но через мгновение Алекс запахнул полы пальто и горделиво выпрямился. — Я всесилен и холода тоже не боюсь, — насмешливо заявил он. — Кеша, если тебя кто-то обидел, только скажи, и я убью его. Если ты держишь обиду на кого-то, только покажи, я взгляну этому человеку в лицо, и он умрет. — Нельзя нести добро через смерть, это жестоко, — попытался возразить Аркадий, но порыв Тарасова остановить было невозможно: — Я убиваю самых жестоких и опасных людей во всем мире, и это справедливость! Они заслужили это за те страдания, что причиняли своим жертвам, на которых бесстыдно наживались долгие годы. Стоящий перед алтарем Алекс в одном только пальто, с растрепанными волосами, зацелованный, замученный, испачканный, казался Аркадию воплощением того греха, что они только что сотворили из-за сошедшего с ума мира. Невозможно было осознавать, что привычный порядок вещей оказался изломан непоправимым хаосом из-за мрака в голове Алекса. Поэтому, окончательно ныряя с головой в постыдную и тёмную бездну чужого сумасшествия, несчастный Трубецкой подался вперёд, встал и, обхватывая воришку за плечи, неловко, но пылко поцеловал его. За считанные мгновения безумный мир вокруг влюбленных изменил свою окраску: из мрачного и темного стал ослепительно ярким до боли на изнанке век и сладкого головокружения. Алекс заскулил от блаженного удовольствия, выраженного в обычном, казалось бы, поцелуе, обнимая любовника за плечи. Но Трубецкой резко перехватил его попытки перенять инициативу, впиваясь железной хваткой в худую талию воришки, и, сделав пару шагов к ближайшей колонне, вжал его спиной в ледяной мрамор. Тарасов, не сдерживаясь, застонал на выдохе, ощущая холодный камень и бешеную горячность, с которой прижимали к этому бездушному камню. Аркадий напоминал ему зверя, чьи глаза при виде добычи триумфально полыхали, отражая блики свечей. — Ты допрыгался, — затравленно прохрипел Трубецкой и голодно поцеловал любовника, до боли кусая его припухшие губы. Алекс вздрогнул от особенно болезненного укуса, не сдерживая своей реакции, и начал оседать на пол, но Аркадий еще крепче сдавил его талию. Слегка оправившись от отрезвляющей рассудок боли, Тарасов с готовностью обхватил его шею обеими руками. Ощущать жёсткую хватку пальцев на теле было почти так же великолепно, как и язык на своих губах. Поэтому поцелуй стал глубже и жарче, а затем Алекс закрыл глаза и зажмурился так сильно, что из его глаз покатились слезы: именно сейчас острее, чем когда-либо, он ощущал, что его жизнь, душа и рассудок истончились настолько, что остались лишь поцелуи, холод мрамора и беспросветная боль. Они прервались на пару секунд, чтобы посмотреть в лицо друг другу. Тарасов быстро сморгнул и стряхнул пальцами непрошенные слезы и едва проговорил: — Если меня кто-то и остановит, то только я сам. Не ты, потому что ты любишь меня. Аркадий, негромко и грубо зарычав, вытянулся, чтобы мазнуть губами по горлу воришки, страстно желая сдавить эту тонкую шею пальцами и выломать из переплетения хрящей и жил остатки жизни. Влажная дорожка поцелуев поверх уже схватившихся багровеющих синяков заставила Алекса затравленно затрястись. Аркадий вжался в беспомощное тело сильнее, притерся бедрами, и воришка почувствовал опять окрепший член сквозь ткань так и не снятого мундира. От этого прикосновения по спине Алекса побежали мурашки, и он торжествующе заулыбался, однако когда Аркадий втянул в рот кожу на его шее и как следует обласкал ее языком, то улыбка исчезла с лица воришки, губы изогнулись и с них сорвался очередной стон вместе с облачком пара. — Ты безумец — пробормотал невнятно в его шею Трубецкой. — Ты безумец, но я все равно тебя люблю, тут ты прав. Его нахальные ладони скользнули ниже, с поясницы Алекса на ягодицы, с силой стиснули их, и лицо воришки стало совершенно безумным от горячего и болезненного прикосновения. Пылающая рука обхватила его до предела напряженный член, и Тарасов невольно завыл на одной ноте, крепко зажмурившись и закинув голову назад. Для Аркадия отдельным видом удовольствия стало пристальное наблюдение за его мучительно искаженным от удовольствия лицом. В следующую секунду он решительно подхватил Алекса под бедра, и тот в попытке удержаться опять обхватил любовника ногами за талию, а руками обвил мокрую от напряжения шею — все же удерживать даже не самое тяжелое тело на весу было непросто. Пальцы Аркадия с силой впились в эти узкие бёдра, жадно прижимая к их себе, и Алекс снова сладко застонал, не сдерживая себя и отправляя звуки чрезмерно довольно голоса под потолок. От удовольствия он разжал и раздвинул ноги, плавно спускаясь спиной по скользкому мрамору колонны, Аркадий тут же подставил колено, чтобы не выронить свою ношу на пол. Член Алекса прижался к плотной шершавой ткани мундира, и воришка вынужден оказался прикусить до крови ладонь, чтобы не заорать. — Аркаша, я обожаю те… — жарко и бездумно бормотал он, глядя на Аркадия пьяно и влюбленно, но договорить ему не дали. Свободной рукой Трубецкой вдруг взял возлюбленного за шею и плотно сомкнул пальцы на тонком хрупком горле. Алекс закатил глаза от подступившего удовольствия, которое доставила ему жесткая уверенная хватка. — Я из тебя сейчас всю дурь вытяну, — пообещал Трубецкой, ощущая, как внутри него тугим клубком свивается острое наслаждение. Он снова подхватил любовника под бедра, вжимая спиной в камень. Алекс с готовностью подался вперед, и оба они, едва переводя дух, застонали в унисон от предвкушения. Аркадий снова и снова целовал опухшие и покрасневшие губы Тарасова со всей страстью, на которую был способен. Когда он толкнулся внутрь покорного и растянутого тела, любовники опять застонали в один голос. Алекс выгнулся назад, больно ударившись макушкой о холодный камень, но долгожданное ощущение заполненности перекрыло дискомфорт. Аркадий какое-то время старался входить как можно медленнее, нетерпеливо и тяжело дыша в бледное плечо. Алекс ласково погладил его по голове, пропуская светлые пряди между пальцев и теряя голову от чистого удовольствия и тягучей, но умеренной боли, которая постепенно превращалась в неприятные ощущения и даже подогревала первые отзывы страсти. Ощущать в себе любовника, горячего, большого, твёрдого, было потрясающе, и Алекс мог бы поклясться, что готов умереть ради этого чувства, доверчиво расслабляясь в руках того, в чьей воле было с легкостью убить его. Трубецкой лихорадочно целовал нежную кожу на шее, ключицах и плечах любовника, стараясь отвлечь его, но тот внезапно отстранился, обхватил горящие щеки Аркадия ладонями, вынуждая посмотреть на себя, и, переживая взрыв мучительного звенящего удовольствия внутри, с улыбкой заурчал, как капризная течная кошка: — Пожалуйста, глубже, дорогой. Трубецкой зарычал на низкой гортанной ноте, вызывая тьму мурашек по телу Алекса, и начал двигаться, подхватив воришку так, что ноги на его пояснице разомкнулись, и ещё сильнее втиснул любовника в колонну, перехватывая под коленями. Тот раскрылся ещё больше, и Аркадий стал вколачиваться в него, совершенно не сдерживаясь и выбивая короткий крик почти каждым толчком. Теперь Алекс представлял из себя одно сплошное ощущение, комок нервов на грани безнадежного обморока. Он чувствовал себя распятым, и тягучая неприятная боль от особенно глубоких толчков воспринималась как его наказание за то, что он успел натворить. Чувства, эмоции и телесные ощущения смешивались в безумную палитру, не оставляя ни единого шанса сохранить трезвый холодный разум. Жар, исходящий от них, заставлял воздух вокруг пульсировать, Аркадий сходил с ума от всеобъемлющего контроля над тем, кто сейчас извивался и скулил в его руках, кусая и без того кроваво красные губы. В конце концов дошло до того, что Алекс, видимо, окончательно тронувшийся умом от чувства полного подчинения, попросту закричал в полный голос, подставляясь еще больше, стараясь насаживаться на горячий пульсирующий член сильнее. Это привело к настолько острым ощущениям, что он больше не мог ничего, кроме как судорожно вздрагивать всем телом и умолять любовника не останавливаться. Глухо застонав на эти мольбы Аркадий насадил Алекса на себя так глубоко, что тот сорвался на жалобный надрывный крик и бурно излился, беспомощно зажмурив глаза. Они очень долго приходили в себя, восстанавливая сорванное дыхание, умеряя бешеное биение еще живых сердец, но Алекс очухался и оделся быстрее, а затем вновь взял в руки свою тетрадь и принялся увлеченно в ней строчить. — Ты правда… — спросил едва шевелящимися пересохшими губами Аркадий, неловко застегивая брючный ремень, — думал вписать меня в нее? — Да, думал, — неопределенно дернул плечом Тарасов. — Но не жалею о сделанном. О том, что я этого не сделал, вернее. — Ты сумасшедший. Я убью тебя рано или поздно, я найду силы и, — голос Трубецкого в очередной раз дал петуха и сорвался на позорно высокой ноте, но князь взял себя в руки, — и убью тебя. — Ты еще не готов, — Алекс потрепал его по волосам, — иди. Приходи, как найдешь в себе силы. Ты знаешь, где меня искать. Аркадий непослушными пальцами застегнул пуговицы мундира и, накинув шинель на плечи, бросился прочь так быстро, что шаг его граничил с бегом. Вслед ему громко полетели хлесткие обидные слова, которые на контрасте с любовными признаниями невозможно было терпеть. — Не бойся, ты еще окажешься на этих страницах! — кричал Алекс, пока не заскрипела дверь, отсекая оскверненное пространство собора от улицы. Снаружи по лицу пощечиной ударил ледяной ветер, высыпав прямо в глаза горсть мелкой снежной крупы. Затравленно оглядевшись, Аркадий упрямо пошел вперед по проспекту, прочь от оскверненного собора, который так и маячил за плечом своей гранитной громадой. *** — Аркадий Михайлович, стойте! — громко окликнул Трубецкого Матвей, когда князь, миновав сквер под окнами управления, вышел на улицу. — Стойте, погодите! — С кем имею честь? — устало спросил Аркадий, борясь с непреодолимым желанием как следует растереть кулаками глаза. — Я, кажется, вас знаю… — Матвей, — отрывисто представился воришка. — Я из банды Алекса. Пару раз вы меня ловили и один раз поколотили, но я сбежал. — Ах, да, прошлая зима, — Трубецкой даже усмехнулся — вот он, полицейский, казалось бы, а стоит и спокойно разговаривает с тем, кого должен схватить да посадить, желательно подальше и понадежнее. Насколько же оказались стерты все границы в том сумасшедшем мире, где они оказались теперь. — Так вот, я по поводу Алекса, — щеки Матвея на морозе горели — то ли от того, что мальчишка мчался по снегу и запыхался, то ли от сильного стыда. — Скажите, вы знаете про… — Про происходящее? — переспросил Аркадий. — Да, я знаю, он сам мне рассказал. Не знаю, почему он до сих пор меня не убил. — А почему вы его не арестовали? — сердито буркнул Матвей. — Вот потому и не убил. — Надо полагать, вы знаете про… — теперь настала очередь Трубецкого замяться и отвести взгляд. — Знаю, он сам рассказал, — передразнил его недавние слова Матвей. — Послушайте, нужно это прекратить. Люди умирают до сих пор, он сам уже не остановится. — Что вы предлагаете? — Аркадий, вопреки приличиям, облокотился на решетку фигурного забора — сил стоять прямо после долгого дня в управлении у него уже не было. — Он знает имена людей, только взглянув им в лицо. Это же верная смерть для всех, кто придет его арестовать. — Вы могли бы закрыть лица платками или масками, — возразил Матвей и, не дожидаясь, пока Аркадий закроет распахнувшийся от удивления рот, продолжил: — У меня есть листы из его тетради. Порывшись во внутреннем кармане, он извлек смятые, сложенные в несколько раз листочки и протянул их Трубецкому. — Возьмите и впишите туда его имя, — попросил юноша настойчиво. — Он умрет от сердечного приступа через сорок секунд. Все закончится. — Почему вы сами этого не сделали? — Аркадий не спешил принять неожиданный дар. — Я не умею писать. — И Алекс вас не учил? Алиса не показывала, как выглядят буквы? — скептически поджал губы Аркадий. — Не верю, юноша, простите, но я вам не верю. — Да, я правда еще не умею писать, но имя Алекса нацарапать смог бы, — не стал отпираться Матвей. — Я не могу по иной причине. Мне страшно. Мне страшно стать хозяином тетради, страшно, что она сделает со мной то, что сделала с Алексом. — Считаете, что тетрадь порабощает волю? — цепко ухватился за его предположение Трубецкой. — Алекс и до этого был… — он тактично не стал заканчивать предложение, просто поднеся ладонь к виску и слегка покачав головой. Матвей понял без слов и неопределенно дернул плечами. — Все это какая-то чертовщина, мне нехорошо даже от мыслей о ней, — поделился юноша и еще настойчивее протянул Аркадию листы. — Прошу, возьмите. У вас больше сил, чем у меня. — Сил, определенно, больше, но есть обстоятельство, о котором вам известно, — Трубецкой аккуратно расправил края бумажек и все же взял их. — Я люблю Алекса. Люблю, причем явно, в отличие от вас. Безумным, расчетливым, да каким угодно! — Мне он тоже дорог, — резонно и с горячностью проговорил Матвей, но затем, будто бы извиняясь за свой порыв, принялся пояснять: — Когда я был на самом дне — без работы, без перспектив, без шансов на выживание, он протянул мне руку. Он меня учил, заботился обо мне, но сейчас… — Он стал опасным, и вы разумно решили его убрать, — Аркадий прогладил кончиком пальца неровно сложенный край одного из смертоносных листов. — Да вы способный юноша! Многому же вас Алекс успел научить. На такую болезненную колкость Матвей не отреагировал. Он поджал губы, сверкнул голубыми, как лед, глазами и коротко добавил ко всему, что уже успел сказать: — Все наши с корабля уже ушли. Вы же знаете, где наш корабль, да? В прошлом году вы хотели его сжечь — какое счастье, что передумали. Муха, Граф, Чингиз — все ушли, никого не осталось, Алекс там один. — Вы хотите, чтобы я воспользовался его беспомощностью и убил? Это подло, знаете ли, — Трубецкой сложил листы и убрал их в нагрудный карман. — Он, используя дьявольскую тетрадь, лишил жизни многих, кого вы знали, — мрачно заявил на это Матвей, вновь пожимая плечами. — А еще маленьких княжон, только из-за того, что они — императорские дети. Наследницы. Детей, понимаете вы, детей? Сказав это, юноша развернулся и стремительно зашагал прочь по улице, не оборачиваясь. Аркадий заторможенно смотрел ему вслед, раздумывая на последними словами, а затем направился в другую сторону, к своему дому. Он медлил над листами не так уж и долго. Гладкая разлинованная бумага — ничем не примечательная, обычная, словно выдранная из тетрадки нерадивого гимназиста. Руки чесались и тянулись вписать туда имя Алекса — всего два слова, несколько букв, и все, конец сумасшествию, куда скатывается мир. Но Аркадий не смог. Он не знал, малодушием ли считать свой отказ от такой удобной возможности покончить с безумием, или все же благородством. Не знал и не хотел знать. Смятые листы он принес в кармане домой и сразу же с порога отправил их камин, где пламя пожрало бумагу и превратило ее в пепел, хлопья которого напоминали начинающийся на улице снегопад. Глядя в пламя, Трубецкой понимал, что действовать нужно незамедлительно, но все же старыми и привычными ему методами — без помощи вещиц, которые в щедрых когтистых руках приносит пучеглазый дьявол прямиком из ада. *** Полицейские — все, кто остался, прикрыв лица платками так, что оставались видны одни лишь глаза, обходили вмерзший в лед корабль закругленной цепью, так, чтобы перекрыть все возможные пути отступления, но покидать воровское логово никто, видимо, и не собирался. Корабль издалека напоминал раненое подыхающее животное — весь в пробоинах, мертвая груда бесполезного тяжелого металла, словно тело, покинутое душой. Люди оставили его, Трубецкой об заклад готов был биться, что в этом железном гробу никого, кроме Алекса, который, кстати, прятаться был явно не намерен, не осталось. — Не стрелять! — Аркадий вскинул вверх раскрытую ладонь. — Он нам нужен живой! Не стреляйте в него! Алекс, сидящий на самом краю корабельного борта, самодовольно вскинул голову и засмеялся, наблюдая за происходящим с высоты. Взглядом Аркадий машинально отыскал тварь, которая неотлучно находилась возле его любовника, — бог смерти угнездился на покореженной мачте, свесив вниз ноги и глядя на людишек с нескрываемым любопытством. В ночном мраке ярко пылали факелы и фонари, поскрипывал подтаивающий лед, негромко переговаривались люди. — Сдайся нам и… — голос подвел Трубецкого, предательски сорвался, на что Алекс зафыркал пуще прежнего: — И что? Обещаешь мне неприкосновенность, свободу, справедливый суд? — Нет, не обещаю, — не стал врать Аркадий, первым, чтобы подать своим людям пример, приближаясь к опасно трещащей кромке льда у самого борта. — Сдайся — и все это закончится. — Закончится новый, справедливый мир, который я так хотел построить? — насмешливо уточнил Алекс, поднимаясь на ноги. — Твой мир мертворожденный, как и твои идеи. Все это нежизнеспособный морок! Сумасшествие! Страна, да что там страна, весь мир катится в неизбежный хаос! — Аркадий понимал, что несет чушь, чушь несусветную, опасную, но остановиться уже не мог. Он сделал еще пару шагов и сорвал с лица платок — скрываться было бесполезно. — Если ты считаешь, что заслуживаю смерти — убей меня, да, пусть я заслужил! Ты знаешь мое имя, знаешь лицо, так давай, пиши! — продолжил он, запрокинув голову и глядя вверх. Свет факелов отражался в алых глазах Алекса, делая их обманчиво живыми. — Да, пожалуй что заслуживаешь, — задумчиво и даже как-то печально произнес он, складывая на груди руки. Тарасов опасно наклонился над краем, казалось, что вот-вот — и он шагнет вперед, чтобы рухнуть вниз камнем, однако впечатление оказалось обманчивым — воришка всего лишь развернулся, хлопнули на ветру полы истрепавшегося пальто. Прогрохотали по борту шаги, тонкая фигура скрылась из виду, но уже через мгновение появилась на носу корабля. Алекс забрался на форштевень*** и достал из кармана тетрадь. — Аркадий Михайлович, он же вас сейчас… — в ужасе прошептал под руку Трубецкому перепуганный Муравьев. — Его нужно остановить! — Пусть пишет, а потом снимите его оттуда, но только живым, — спокойно приказал Аркадий, игнорируя панику подчиненного. Но его собственного спокойствия оказалось недостаточно, чтобы умерить всколыхнувшуюся волну страха. — Стреляйте! — закричал Муравьев, указывая на Алекса рукой. — Стреляйте, не дайте ему закончить. Алекс держал открытую тетрадь в левой руке, правой что-то выводя на странице — ручки или пера в его руках не было, так что снизу невозможно было разглядеть, чем же воришка пишет, однако закончить он все же успел. Первые выстрелы прогрохотали в тот момент, когда он выводил кончиком указательного пальца окончание второго слова, первая пуля угодила в острое плечо, когда тщательно вырисовывал последнюю букву. «И краткая» получилась кривой, смазанной, но все же получилась, а затем Алекс захлопнул тетрадь и отшвырнул ее прочь от себя на снег. Стрельба моментально затихла. Лед опасно затрещал, когда полицейские ринулись к кораблю, тяжелая махина медленно начала тонуть, зачерпывая стылую воду пробоинами. Аркадий стоял меж мечущимися людьми, ожидая одного: как беспощадное время отсчитает отведенные ему сорок секунд и сердце в груди взорвется болью, а мозг начнет неумолимо гибнуть без живительного воздуха, не имея возможность урвать даже последний вздох. Страх оказался сильнее прочих инстинктов, и, предчувствуя неминуемое, Трубецкой закрыл глаза. Неминуемого не произошло. Нет, вопреки здравому смыслу, сердце его, пусть и заходящееся бешеной пульсацией, не собиралось останавливаться, оно стучало пуще прежнего. Но когда Аркадий открыл глаза, причина обмана всяческих ожиданий стала ему вполне ясна. Алекс, все еще балансируя на балке, пусть даже и раненый, смотрел расширенными от внутренней муки глазами куда-то в пустоту, его правая рука покоилась на левой стороне груди судорожно сжатым кулаком, словно пытаясь вновь запустить замершее сердце. Губы воришки приоткрылись в попытке глотнуть хоть немного воздуха, кровь отхлынула от лица, сделав его мертвенно бледным, а затем Алекс свалился, как подрубленный, рухнув на лед и проломив его своей тяжестью. Когда Аркадий бросился к нему и поднял на руки, чтобы отнести прочь от расползающейся полыньи, куда с белыми бурунами пены погружался тонущий корабль, последний свой осмысленны взгляд Алекс подарил ему. А затем его изумрудные глаза помутнели, последние крохи жизни пропали из них, и лицо воришки приобрело вполне умиротворенное выражение. Тело отнесли в один из экипажей. Аркадий поначалу не мог разомкнуть руки, но пришлось — окружающие, которые уже принялись друг друга поздравлять, списали его судорогу на шок. Тетрадь лежала на снегу — целая и невредимая, зловеще черная, внушающая ужас одним только своим видом. Надпись — странная готическая канва на английском языке — уродливой вязью опутывала черный переплет. Трубецкой наклонился и поднял ее, машинально отряхнул, уже представляя, как он бросит эту мерзость в жарко растопленный камин в своей комнате, как пламя сожрет ее страницы, проглотит обложку и оставит после себя лишь хлопья серого пепла. Пальцы, пока голова была занята этими многообещающими мыслями, сами бережно огладили корешок, отогнули обложку и открыли первую страницу, а затем принялись листать дальше. Крупно, криво, красными подсыхающими чернилами, которые Алекс в последние мгновения жизни раздобыл из собственных пальцев, через всю страницу криво пролегало его собственное имя — покосившимися печатными крупными буквами. Над головой хрипло кто-то усмехнулся, и Аркадий, задрав голову, увидел возле себя самодовольно улыбающегося Рюка. — Приветствую, новый хозяин тетради, — произнес бог, раскрывая пасть так широко, что в ее глубине стал виден ворочающийся темный язык. — Я рад снова увидеть тебя. * ad exitum non est alius (лат.) — ибо иного выхода нет ** солея — ступенчатое возвышение перед алтарем *** форштевень — балка на носу корабля