на твоей могиле будут лежать белые лилии

Капрал приносит на могилу главнокомандующего белые лилии. Как дань. Каждый год в один и тот же день. Приходить чаще означает подрывать свои чувства, которые так бережно уложены под тонким покрывалом. Означает выбивать себя из привычной колеи жизни, в которой каждый день может быть последним. Да не то, чтобы день. Каждая секунда бесценна. А Леви приносит белые лилии. Он не уверен в том, понравились бы они Эрвину, не уверен в том, хотел ли бы он, чтобы его тревожили. Чтобы… помнили? Наверное, назвать мужчину эгоистом можно без зазрений совести. Он не хочет и не может забывать, не может не приходить. И подолгу смотреть на то, как заросшая цветами могила молчаливо смотрит в ответ. Смотреть на бесконечно голубое небо, яснее которого были только любимые глаза. Здесь пахнет свободой. Ветер неторопливо колышет высокие стебли травы, лепестки цветов и кроны деревьев. Птицы поют свои беззаботные песни, перепрыгивая с ветки на ветку. Где-то вдалеке пробегают кролики, которые уже давно не боятся. Ничего не боятся. Как и пережившие войну люди. Человечество стало другим. Похожим на то, которое находилось на континенте за океаном: мелочное, алчное, жадное до власти. Но, одновременно с этим, развитие экономики, военного дела, технологий делали его невероятным в своем роде. Но Леви солжет, если скажет, что ему на это не плевать. Окончание войны оказывается для него той самой остановкой, после которой следует растерянность и непонимание того, что со своей жизнью делать. С одной стороны, впереди открываются горизонты новых возможностей, с другой, капрал устал настолько сильно, что плевать он хотел на них с высокой колокольни. Время его борьбы прошло, теперь он хочет переехать куда-то подальше от людей в небольшой чистый дом где-то… Недалеко от могилы Эрвина. Глупо? До безумия. Леви делает глубокий вдох и опускается на траву. Его сейчас даже не интересует чистота своего строгого темного костюма. Потому как единственное желание у него сейчас — лечь на землю. Теплую, прогретую за день солнцем землю, вдохнуть аромат принесенных лилий, посмотреть на небо, что еще не скоро окрасится цветами заката. Прекрасный тихий полдень, наполненный умиротворением. — Знаешь, почему-то тут я чувствую себя так, словно не был по горло в крови всю свою жизнь, — тихо начинает он, одну руку убирая под голову. — Глупо, наверное. Теперь все узнали тайну подвала Эрена, узнали, что скрывают стены о том, что находится за их пределами. Принесло ли это что-то хорошее в нашу жизнь? О, несомненно. А еще новую войну, в которой погибло много наших людей. Леви Аккерман человек с сердцем воина. Леви Аккерман человек. Это все, что нужно знать, чтобы составить определенное мнение. Вот только Эрвин всегда знал больше этого. Мог увидеть, понять, почувствовать. Мог поддержать. И пусть в их отношениях никогда не было конкретики в названиях и обозначениях, но они точно были настоящими. В то время, когда каждый вдох может стать последним, слишком дорого тратить время на фальшь. — Я помню, как впервые увидел тебя, — голос немного хриплый, тихий, срывающийся. — В тот день начали распускаться цветы, и было солнечно. Но вместо того, чтобы наслаждаться этим, всех нас собрали в корпусе разведки и объявили, что я с товарищами должен буду стать пешкой в твоем плане по убийству. Совершенно безумном, к слову, плане. О, как же сильно я тебя тогда ненавидел, считал заносчивым генералом и тем, кто не понимает того, что делает и кем командует… Мужчина замолкает, смотря на пролетающую над ним бабочку. Маленькую такую, на первый взгляд неприметную даже — цвета молодых васильков. Что она забыла тут, так далеко от ферм и полей? Но, с другой стороны, а что ей делать там, где есть люди? Сейчас она просто приземляется на белоснежный лепесток и медленно раскрывает крылья. — А потом я понял ход твоих мыслей и то, что ты был прав. Пара жизней не стоит гибели всего человечества… Он снова замолкает и закрывает глаза. А под веками у него начинают зажигаться картины давнишних событий. Настолько давнишних, что они похожи на размытые водой фотографии. Нет тех ярких насыщенных цветов и громких слов — сейчас остались только приглушенные оттенки и шепот. Когда-то, после одной из миссий, Леви точно так же лежал на земле и смотрел на небо. Бескрайнее синее. На небо за стеной. Ветер был теплый, он ласкал разгоряченную кожу, трепал волосы, путался между пальцев, словно был самым умелым любовником и самым родным родителем. — Думаешь? — Эрвин подходит неслышно и опускается рядом. Это означает, что все приготовления закончены и остается пару минут вот такого вот беззаботного времяпровождения. — Любуюсь. — Не знал, что ты умеешь. Леви приподнимает бровь и поворачивает голову в сторону мужчины. — В каком смысле не умею? — Ты живешь моментом, а чтобы чем-то наслаждаться, нужно поставить момент на паузу, — Эрвин пожимает плечами, а его рука, каким-то образом, оказывается чуть ближе к чужому телу. — Жить моментом означает не думать слишком много, а действовать, если чего-то хочется, — Леви смотрит внимательно, чувствуя на себе ответный взгляд. — И чего тебе хочется сейчас? — Сделать уборку дома, выпить чая и оставить на десерт тебя, — уголки губ мужчины чуть дергаются, а Эрвин смеется, запрокидывая голову назад. Он ценит честность, он ценит искренние моменты. — Тогда я помогу тебе с этим. Если вернемся назад живыми, — обещание. — Когда вернемся живыми, — уверенность. На бледных губах появляется легкая улыбка. — Ты же понимаешь, что этот чай просто отвратительный? — Леви морщится, ставя на стол кружку. — А по-моему вышло не так уж и плохо, — Эрвин улыбается, делая глоток из своей кружки. Они недавно вернулись с миссии, на которой потеряли половину отряда, но захватили крепость. Капрал всегда относительно тяжело переносил подобные операции, не в силах договориться с совестью. И не понимая, стоит ли. Поэтому вечера было решено проводить вместе с Эрвином, который работал слишком много для того, кто хочет расслабиться. — В следующий раз чай буду готовить я, — бурчит капрал, делая еще один глоток. На самом деле, чай не так уж и плох. — Я знаю, что в глубине души ты самый настоящий фанат, — улыбается мужчина, подпирая голову рукой. — У тебя хотя бы чисто. Бабочка закрывает крылья и ползет вперед, чтобы полакомиться пыльцой экзотического для этих мест цветка. — Думаешь? Эрвин сперва неуверенно кивает, а после и вовсе качает головой. — Не могу с точностью сказать, понравится ли тебе это или нет, просто попробуй. В этом нет ничего страшного. — Разве что потраченное впустую время, — Леви хмыкает, проводя кончиками пальцев по корешку книги. Вечерело. Комната была освещена небольшой лампой в руках Эрвина, а из окна падал мягкий серебряный свет, делая более выразительными глаза. И не только цвета неба. В серо-голубых омутах тоще плещется что-то такое, название чему сложно дать точное. — Выглядишь уставшим. — Это действительно то, что ты хочешь мне сказать, — Леви приподнимает бровь. — Большее ты еще не готов услышать. Он хотел этого. Леви закусывает губу и выгибается. Вдох, выдох. Нужно просто расслабиться, медленно открыть глаза и сжать чужое плечо в качестве опоры. — Эй, посмотри на меня, — голос Эрвина хриплый, до мурашек пробирает. — С чего бы? — даже в такой ситуации у мужчины хватает сил на юмор. Пусть и специфический. А Эрвин смеется, проводя носом по изгибу чужой шеи. Гладит, обнимает, прижимает к себе еще ближе и касается губами аккуратно оголенных участков кожи. А Леви… Он открывает глаза. Решает довериться и утонуть окончательно. — Знаешь, я… — Просто будь в порядке, ладно? — Эрвин заглядывает в глаза. — Пожалуйста, ради меня будь в порядке. — Тогда и ты должен пообещать, — Леви серьезен, с такими вещами нельзя шутить. — Обещаю. Леви медленно открывает глаза и ему даже не стыдно, когда небо начинает идти рябью. А мокрые следы уходят куда-то в волосы. Он действительно по улыбке, по взгляду, по сильным рукам и разговорам до рассвета. Он так сильно и так глубоко, что на сердце не может зажить уродливый шрам. Да и о каком сердце может идти речь, если оно похоронено глубоко под землей. Вместе с ним. — Наверное, прямо сейчас я должен признаться тебе кое в чем. Я очень скучаю, Эрвин. Мужчина признается. Впервые за все годы признается самому себя в своей слабости. И становится как-то легче. А цветы станут тут появляться чаще.