C чистого листа

      Утро Шин Рюджин начинается по стандартной схеме: подъём после второго будильника, ушибленный о косяк мизинчик, слёзы из глаз вперемешку с матом в сторону того самого косяка, одновременно чистить зубы и укладывать волосы — получается, конечно, выучено. Действует по давно выработанной, привычной схеме — никаких сбоев.       Новый день. Снова идти в этот, с недавних пор ненавистный, университет, до которого ещё надо добраться и не врезаться по пути в столб или рекламную вывеску.       Лёгкий макияж, папка, сумка, пальто и ключи от подаренной отцом квартиры, параллельно обувается. В спешке выходит из квартиры, а потом снова заходит внутрь, чтобы перепроверить, закрыла ли кран. С первого этажа возвращается обратно, поднимается на пятый, чтобы убедиться, заперла ли дверь. Недосып — страшная штука, способная разрушить жизнь, доведя человека до эмоционального и физического истощения. Рюджин знает об этом. Вот только ничего с собой поделать не может. С головой уходит в учёбу, лишь бы как-то скомпенсировать этот чёртов недосып.       Реальность — холодна. Реальность делает из неё реалистку-второкурсницу с кучей просроченных самостоятельных работ. На улице белоснежным покрывалом блестит снег. Стаканчик крепкого кофе из Старбакса, быстрое перелистывание сторис, щелчок — и она делится своим взором на мир. Пробегает взглядом ленту новостей, отклоняет все запросы на лс, ощущая опустошенность. Всё кажется обманом…       Система даёт сбой на станции метро, когда она в ожидании поезда с истощённым видом падает на скамью и чувствует слабую вибрацию смартфона. Одним глазком смотрит на всё ещё не погасший экран, а потом резко и порывисто, будто кто-то влепил ей оплеуху, выпрямляется как струна. Грёбаные давно забытые эмоции против её воли ведут в прошлое, и Рюджин охватывает паника. Глаза щиплет.       Сообщение. От него.       Она знала, недосып когда-нибудь закончится, она выйдет из режима ожидания, её боль не вечна. Вопреки всему, и даже собственным желаниям, из глаз текут слёзы, заставляя незнакомцев подозрительно коситься на неё. Тушь, зараза, оказывается не водостойкой: неосторожное моргание, и под глазами неаккуратный отпечаток, ощутимый даже без зеркала — не забыть бы оставить нерекомендуемый отзыв… Реальность делится на «я здесь» и «меня нет».       Рюджин роняет слёзы тихо, безысходно, ибо истерика давно уступила своё заслуженное место болезненной пустоте. Пальцы дрожат и мёрзнут, а дыхание, которое меж губ прорывается облаками пара, такое прерывистое, что с потрохами выдает незажившую рану. Правда, сорваться себе Рюджин не даст, ибо безумие прошло, хотя ещё не переболело. Даже если хочется плакать навзрыд, руками цепляясь за чужое тело, она не поддастся. Секунд двадцать, а может больше, она сидит, пытаясь понять, что только что произошло, после чего оглядывается по сторонам и решительно стирает горькие слёзы, пачкая манжеты белоснежной кофты черными пятнами.       Нельзя плакать. Запрещено думать о нём. Недопустимо надеяться. Её жизнь продолжается, она ещё не кажется прекрасной, но уже вполне сносная.       Вот только в действительности она сжимает смартфон в руке так сильно, что тот буквально скрипит. Рюджин находит в себе силы собраться, вернуться в «я здесь», прочитать нежданную смс. Поднимает щиты злости, обиды и непонимания. Пусть тело и мучает дрожь, морально уже хуже не будет.       «Привет. Как ты?»       И теперь она просто ну… не верит.       Хёнджин ушёл внезапно, ничего не объясняя и не прощаясь. Исчез из её жизни, стёр себя, исключил. Выкинул её из своей, вычеркнул, выбросил, отграничил. И что теперь? Поговорить, пообещать, попросить прощения? Неважно. Поздно. И нет, вместо точки восклицательный знак.       Прошлое вновь больно хлещет по щекам. Хёнджин «ушёл в никуда», оставив её ждать, что мог вернуться в любую минуту. Она как рыба с крючком в губе — вроде и жива, и из воды ещё не вытянули, но уже болталась на конце лески… Пока случайно однокурсница не сболтнула про него. Рюджин увидела его издалека: жив-здоров, сбросил её вызов и скрылся за поворотом, оставив в ещё большем смятении. Помучалась. Побесилась. Почти сломалась.       Прошло целых три чертовых месяца, и все три — без него. Девяносто дней, 2160 часов, 129600 минут, 7776000 секунд, каждую из которых она переживала слишком отчаянно, чтобы не выгореть изнутри. Неопределённость и самокопание — убийственный коктейль для нежности.       В тот день Рюджин дольше обычного ждала возле подъезда. Его не было всего какой-то жалкий час. Не отвечал на звонки, а потом вовсе отключил телефон. За этот час какой только кошмар не успел перед глазами пронестись. Рюджин себя за этот час успела несколько раз потерять. А дождь, внезапно собравшийся в воздухе влагой, фиолетовыми тучами на небе, влил как из ведра, усилив зловещее предчувствие надвигающейся беды.       Предчувствия её не обманули: Рюджин в этот самый мрачный переменчивый день болезненно… бросили. В неё бросили. Тремя ненавистными словами:       «Привет, мы расстаёмся».       Точно так же, как сегодня.       Довольно коротко и ясно. Неожиданно. Спонтанно. Самый родной человек на свете расстался с ней по телефону после года отношений. Вдребезги разбил розово-сердечные очки, позволяя мелким осколкам попасть прямо в глаза, заливая всё вокруг глубочайшей темнотой, чтобы она потерялась, думала, искала, терзалась, вспоминала и винила… себя. Хлопок в сердце, и некогда цветущая душа погрузилась в ледяной мрак.       «Абонент вне доступа сети».       Телефон, который держала она тогда в руке, с грохотом выпал на асфальт, когда Рюджин не нашла Хёнджина в сети — её заблокировали, удалили отовсюду, вычеркнули из памяти. Следом падало и разбивалось абсолютно всё, каждая вещь, каждая мелочь, каждое воспоминание — лишь бы забыть, стереть, не решать, когда началась ложь… а она не заметила.       Было ли больно? Адски. Никто не говорил, что будет так больно. Казалось, какой-то орган порвался, оставив после изломанное и треснувшее создание.       Было ли горько? Чудовищно. Никто не предупреждал, что будет так горько. Будто внутри находился какой-то ядовитый камень, отравляющий с каждым днём всё сильнее и больнее.       Было ли жестоко? До безумия. Никто не намекал, что будет так жестоко. Чудилось, как человек толкал её с обрыва, на дно, растоптав сердце, сломав рёбра изнутри.       Справиться с собой не получалось. Рюджин любила. Любила по-настоящему, по-взрослому — всем телом, каждой его махонькой клеточкой, каждым тёплым кровяным шариком, всей душой. Рюджин любила Хван Хёнджина искренне, чисто и нежно. Буквально сходила с ума от счастья, строила совместное будущее кирпичик за кирпичиком, тщательно маскируя каждый оставленный шрам, порез, царапину, откладывая в самый дальний ящик свои «хотелки». Сгорала и горела. С головой падала в человека. Но держать его было намного больнее, чем отпустить. Иногда она не выдерживала и начинала звонить, бегать, расспрашивать и уговаривать знакомых, чтобы те помогли ей. А иногда запиралась дома и рыдала-рыдала-рыдала до икоты, добавив в список друзей госпожу бессонницу.       Холодно. И не столько снаружи, сколько внутри.       Рюджин теряется. Рюджин боится. Мысли рассыпаются в горелый прах, дыхание стесняется в груди. Трудно поверить, заставить себя вернуться обратно и переключить внимание на табло, на котором движется маленькая фигурка вагона. Следующая — её. Нужно двигаться вперёд. И первая мысль, которую она подчёркивает красным в своей голове, — что сердце бьётся не в груди, а где-то в горле. Её лучшая пытка на свете — Хван Хёнджин набрал ей.       «Привет. Всё хорошо. Жива)»       Твою мать. Она всё ещё скучает. Рюджин не хватает Хёнджина. Страх пробирается по венам, медленно окутывая разум. Руки сами набирают уже заученный, вбитый в подсознание номер мобильного. Гудок, она резко сбрасывает вызов… Нет, прошлое не вернуть. На то оно и прошлое.       В голове пусто, от страха своего, от своей обиды она буквально слепнет. Всё, что она помнит — это три несчастных слова: «Привет, мы расстаёмся».       Вот почему уже заходя в вагон спрашивает себя, стоит ли — заново?

***

      «Я рад, что у тебя всё хорошо».       А теперь что?       Рюджин всё ещё больно… так ведь?       Или, может…       Крепкие мужские руки подхватывают Рюджин за талию и уверенно толкают к противоположной стене, усаживая на тумбочку, но при этом весьма нагло забираясь под ночную сорочку. Пальцы Минхо болезненно впиваются в кожу, а когда его поцелуи переходят на шею, Рюджин, едва сдерживая стон, шепчет имя парня:       — Минхо.       Рюджин путается. Честное слово, путается. Ей сейчас слишком страшно, больно и радостно.       Голос ударяется о стенки спальни, парень дышит резко, пока руки почти грубо сжимают ягодицы, чуть приподнимает ноги, чтобы сомкнуть их вокруг бёдер. Рюджин хорошо ощущает, как её хотят, обжигая дыханием и туманя голову.       Сильно, донельзя, чувствительно.       Она по-собственнически стаскивает с него верхнюю одежду, страстно отвечает на поцелуй, всем телом прижимается к чужому теплу, жадно, эгоистично пользуется чувствами парня и разрешает себя любить. В этот раз — она позволяет.       Устала. Дикая бессонница не даёт покоя. Мысли о нём постоянно крутятся в голове, перекрывают кислород.       «Я рад, что у тебя всё хорошо».       Рюджин в любви своей успела отчаяться. Теперь просто не знает, что же с ней делать. Как быть?       Спину холодит, когда её опускают на постель.       — Минхо-о… — мелодично громко стонет, выгибая спину и впиваясь ногтями в мужественные плечи, в то время как он одним уверенным толчком проникает в неё. Она горячими трясущими руками водит по крепкой мужской спине, пока парень, обхватив обеими руками девичьи бедра и периодически облизывая изгиб тонкой шеи, вдалбливает её в постель. Толчки становятся быстрее, глаза — жадные, словно два омута, в которых хочется утопиться. Мужские руки не щадя бродят по телу, пальцы словно ныряют под кожу, аж до самой души. Тело дрожит под ним. Мощно, рывками он двигает тазом, проникая в неё глубже, и доводит до экстаза, снова и снова выбивая порции стонов.       — Люблю… — шепчет он с таким жаром, что Рюджин теряется. Глаза в глаза. Ладонь в ладонь. По телу все двести двадцать. Горит всё, сильнее пульсирует, будто плавится стальная броня. Минхо крепко сжимает одной рукой грудь девушки, ловит несдержанные вздохи однокурсницы. — Люблю…       Рюджин резко тянет его на себя, впивается в распахнутые губы, дрожит от захлестнувшей эйфории. Глубоко, всем сердцем пытается стереть память и начать всё с чистого листа. Миг, и Минхо содрогается, кусает за плечо и сразу выходит, пачкая живот, всё ещё прижимая её к себе.       — Давай встречаться.       Рюджин не узнаёт свой голос, сердце всё ещё колотится в грудной клетке, только теперь не понятно — из-за недавнего секса или собственной смелости.       «Я рад, что у тебя всё хорошо».       Хёнджин сбежал. Оставил Рюджин. Суть — одна. Отношения, которые заканчиваются или прерываются таким образом, — это нездоровые отношения. Давно нужно сменить все замки. Всё в прошлом, и оба они взрослые люди.       — Шин Рюджин, — шёпот Минхо и его нежный поцелуй выжимают из неё искреннюю улыбку. — Я люблю тебя.       Кажется, Рюджин повезло, и когда Минхо, крепко прижимая её к себе, засыпает, она с лёгким сердцем нажимает на значок отправки сообщения:       «Да. Пока тогда».       Её три слова.       А потом она крепко засыпает, согретая в объятиях Минхо, чтобы впервые проспать первые пары.