Перчатки

Чуя не любит снимать перчатки. Он знает, что давно не должен сам срываться в Порчу, что кодовой фразы достаточно для контроля — и все же ничего не может сделать с тем, что, кажется, укоренилось в самой его сущности. Он носит перчатки на работе, он не снимает их дома — и каждый раз до последнего оттягивает, прежде чем стянуть их с рук перед душем или онсэном. Кажется, эта привычка — единственное, над чем Дадзай ни разу не шутил за все годы их знакомства. Возможно, потому, что видел последствия. Сам Чуя первого отката не помнит: психика стерла все, оставив только пустые выжженные пятна. Очнулся он уже в палате, под капельницей и аппаратом искусственного дыхания, с забинтованными горлом и руками и зафиксированной в гипсе ногой. Позже Дадзай, безбожно криво нарезая принесенное в качестве гостинца яблоко, в деталях рассказал, как нашел его среди разрушенного склада, между стен, покрытых месивом кишок и мозгов — «Там уже было не разобрать, где чей труп. Такое чувство, словно каждый из них решил покончить жизнь самоубийством, проглотив бомбу». Рассказал, как, повинуясь одной лишь интуиции, остановил Чую. Как после аннуляции способности Чуя упал на пол, как задыхался, раздирая себе горло руками, как его рвало кровью. «Это выглядело великолепно, — сказал тогда Дадзай, и на его губах была такая улыбка, что у Чуи мороз продрал под кожей. — Теперь я понимаю, почему Рандо-сан так искал своего бога». Дадзай давно не в портовой мафии, и за последние четыре с лишним года Чуе пришлось использовать Порчу лишь дважды — ничто по сравнению с тем, что бывало, пока они работали вместе. И все же он до сих пор до боли четко помнит ее прикосновение. Сила — чистая, концентрированная энергия — касается его кожи с обратной стороны, сдирает ее полоса за полосой и проступает наружу багровым узором запекшейся крови. Обжигает руки, шею, лицо жаром лавы, пробирается сквозь горло к грудной клетке, и Чуе кажется, что ребра вот-вот прорвут плоть, раскроются наружу, оставляя беззащитным бешено бьющееся сердце. Звуки медленно затухают, оставляя в ушах только шум собственной крови, мир вокруг меркнет, и Чуе кажется, что он медленно погружается в тягучий смоляно-черный океан. Изображение дробится. Там, далеко, с каждой секундой все дальше — чьи-то тела, такие хрупкие под пальцами: кости ломаются, словно тонкий китайский фарфор, брызнувшая из сжатого страшной гравитацией тела кровь стекает по ладоням, звучат чьи-то крики. Тут, рядом — смолистые щупальца: тянутся вверх, медленно оплетают ноги, грудь, плечи; с ласковой неотвратимостью затягиваются вокруг горла, опутывают рот, глаза уши. И только в последний момент, когда, кажется, единственное, что ему остается — утонуть в этом мраке, костлявая перебинтованная рука вытаскивает его наверх. Чуя закрывает глаза. Привычным жестом поправляет перчатки, выдыхает. Дает себе секунду, чтобы почувствовать мягкое прикосновение дорогой кожи и выровнять сердцебиение — а затем делает шаг из главного небоскреба портовой мафии под низкое зимнее небо Йокогамы.