Возмутительное и бесценное

— Глава Лань полагает, что мы можем позволить себе подобное? — спросил Цзян Чэн. Лань Сичэнь, стоящий у окна, обернулся. Тусклый свет пасмурного дня Гусу ложился ему на щёку, разделял лицо на две половины — светлую и скрытую в тени. Так же, как и его жизнь. Их общую жизнь последний календарный год. — Почему нет? — ответил он вопросом на вопрос, голос его не дрогнул, лицо осталось безмятежным. — Почему нет? Почему?! — захлебнулся воздухом Цзян Чэн. — Ты ещё спрашиваешь?! Но твой орден! Мой орден… Наш долг и репутация… Проклятье, — разум путался в словах, будто ноги в летних водорослях, и глава Цзян до боли сжал пальцы на рукояти Саньду. Нельзя терять контроль, он давно уже не мальчишка. Следует спокойнее реагировать на внезапные предложения, пусть и возмутительные отчасти. — Поверить не могу, что твою голову посетила столь дикая идея. — А я, признаться, удивлён, что не додумался до неё ранее, — виновато и несколько робко улыбнулся Лань Сичэнь. — Впрочем, чем старше я становлюсь, тем больше поражаю сам себя. Мне стоило бы уже привыкнуть… — Боюсь, мне к подобному не привыкнуть никогда, — ответил Цзян Чэн, печатая слова. — Понимаю. Лань Сичэнь кивнул — царственно, но вместе с тем покорно. Цзян Чэна всегда поражало это его умение склонять голову, не теряя достоинства. В нём самом это некогда взрастило первые побеги веры, что признание чужого мнения над своим не равно потере контроля и утрате позиций. Это всего лишь один из множества шагов в длинной игре. Как и всё остальное. — Я не держу тебя, друг мой. — Прекрати, — в голосе Цзян Чэна звучала сталь, которой он предпочёл бы там не слышать. — Я не это имел в виду. — Это также не секрет для меня, — улыбка Лань Сичэня стала мягче. — Но мне бы хотелось, чтобы ты понимал серьёзность нашего разговора. Единожды увидев свет, теряешь способность жить во мраке. Мой брат… да и твой, признаться, тоже, на многое открыли мне глаза. — Страшусь спросить, на что именно, — Цзян Чэн прошёлся по комнате, надеясь, что его движения не выглядят нервными метаниями, которыми на самом деле являлись. Смотреть на Сичэня было тяжело, но и не смотреть не выходило. Как не выходило уложить в голове, что глава Лань только что предложил обнародовать их… связь. Цзян Чэн опасался называть это иначе. — Например, на то, что ради самых больших ценностей в жизни приходится чем-то поступиться, — глаза Сичэня улыбались. В них не виднелось ни сдерживаемого страха, ни затаённой скорби, впервые за очень, очень долгое время. Цзян Чэн вдруг подумал, что с момента выхода Лань Сичэня из затвора ни разу не видел его настолько одухотворённым и полным жизни. Неужто перспектива признать главу Цзян своим любовником перед заклинательским сообществом настолько его вдохновила? Но ведь это чистой воды безумие! Должно быть, на лице Цзян Чэна, наконец, отразилась вся внутренняя борьба, потому что улыбка Лань Сичэня потеплела, став утешающей. Тихо вздохнув, он прошёл от окна к тому месту, где стоял глава Цзян, и мягко опустил руку ему на грудь — туда, где на ветру сомнений и страхов заполошно трепыхалось сердце. — После того, как Ванцзи получил своё наказание, а покалеченные им старейшины пришли в себя, про него многое болтали. Один мой друг когда-то говорил, что люди равно не умеют держать языки за зубами, вне зависимости от их статуса. Я тогда с ним спорил, — в глазах Лань Сичэня мелькнула грусть, но взгляда он не отвёл. — Но теперь признаю: он был прав. — Хоть в чём-то, — буркнул Цзян Чэн, которого эти воспоминания покоробили. Не к ночи будь помянут этот друг… — Во многом, на самом деле, — улыбнулся Сичэнь. — Но не будем об этом. Я вижу, тебе неприятны мои реминисценции. Прости. Это лишь пришлось к слову. Суть в том, что о Ванцзи, несмотря на все его военные заслуги и доброе имя, много дурного говорили тогда. Судачили, что он повредился в сознании, что презренный Старейшина Илина одурманил его разум, что Хуаньгуан-цзюнь одержим... — Какая чушь, — закатил глаза Цзян Чэн. — Отнюдь. В какой-то степени так и было. И есть, — рука Лань Сичэня лежала поверх лиловых одежд тёплым грузом, и это неожиданно успокаивало. В комнате, где они находились, ещё пахло прошедшим поутру дождём и совсем немного — личными благовониями главы, которые жгли до их прихода. Ими всегда пахла одежда Лань Сичэня, но в большей степени — его кожа. Этот запах уже давно ассоциировался у Цзян Чэна с облегчением от встречи после долгого расставания. Стоило формальным приличиям отзвучать, а сопровождающим адептам — покинуть комнату, и наступало время объятий. Терпкий запах жил между воротом одежд и нежным краем шеи, и сейчас, вдыхая его полной грудью, Цзян Чэн снова хотел обнять, но разговор был слишком серьёзен, чтобы прерывать его чем-то подобным. — Однако что бы ни говорили о его чувствах и об их предмете, Ванцзи остался верен своему сердцу. Верен памяти. Верен сам себе. А я так не смог. Мой младший брат оказался сильнее меня. Я позволил себе непростительное малодушие дважды, и многие люди за это поплатились, в том числе — своими жизнями. Я не допущу подобного вновь, — в лице главы Лань проявилась решимость, даже брови чуть сошлись, и Цзян Чэн понял с пугающей ясностью, что не переубедит его ни сегодня, ни когда-либо вообще. Осталось понять, готов ли он сам хоть к одному из неизбежных последствий. — Боюсь, что глава Лань преувеличивает свою роль в минувших прискорбных событиях, — всё же попытался возразить он. — Боюсь, мою роль практически невозможно преувеличить, — грустно улыбнулся Сичэнь. — Она оказалась одной из ключевых и оставила слишком значительный след и во мне, и в нашем обществе. — И как тебе поможет то, что про нас все узнают? — воскликнул Цзян Чэн. — Боги, Сичэнь… На тебя не так давно перестали смотреть косо, ты едва восстановил доброе имя, едва ли год как вышел из уединения, и хочешь вот так порушить всё дурными новостями? — В моём выборе нет ничего дурного, — прозвучал уверенный ответ. — О, я бы поспорил. — Я знаю, — теперь в голосе главы Лань улыбка звучала чётче. — Мой выбор излишне к себе строг. — Не понимаю, зачем тебе слава обрезанного рукава, — Цзян Чэн шагнул назад, отходя к окну, и ладонь Лань Сичэня соскользнула прочь. Под воротник заполз холодный горный ветер. Стало зябко. Цзян Чэн дёрнул плечами. — Чистая вода благотворнее застоявшейся, глава Цзян, — ответили позади. — Нет ничего хорошего в секретности, этот урок я выучил навсегда. Лишь поначалу кажется, что она помогает, но на самом деле… На самом деле это яд, который убивает вас, накапливаясь в тканях. Я не хочу, чтобы кто-то однажды, узнав, что мы делим ложе, раздул из этого скандал или использовал эти знания одному из нас во вред. А тайны всегда можно использовать, вам ли этого не знать. И всегда найдутся люди, которым захочется это сделать. Я не могу обречь на подобное ни вас, ни мою семью. Он не сказал «себя», и от этого у Цзян Чэна глухо заныло за грудиной. Он крутанулся на пятках: Лань Сичэнь стоял позади, серый свет бессолнечного дня окрашивал его кожу в цвет свежего трупа, будто Сичэнь уже был мёртв и лишь пытался выглядеть подобием живого человека. Вот только глаза, насыщенно-тёмные, смотрели на Цзян Чэна с такой решимостью, что в комнате становилось будто бы светлее. В Лань Сичэне было так много воли к жизни, столько огня и тепла, что казалось, этот взгляд не способно потушить ничто, как ничто не может пошатнуть сильную и статную фигуру главы Лань. Не помни Цзян Чэн его поникшим и совершенно раздавленным, сам бы до сих пор обманывался. Он не надеялся на успех тогда, почти два года назад, слагая письмо ушедшему в затвор главе, но просто не мог иначе. После храма Гуаньинь и вскрывшихся там тайн вокруг Цзян Чэна будто образовался кокон из вязкой смрадной пустоты. Много лет он жил в равных долях жаждой мести и жаждой встречи, и когда эти цели стали водой и испарились, будто набухшая в листе лотоса капля, нечему стало занять их место. Даже заботы клана не заполняли вскрывшихся внутри лакун. Вернувшийся Вэй Усянь вдруг оказался ещё дальше, чем во время своей смерти. Возможно потому, что нынче их связь была порвана обоюдно и окончательно. Цзян Чэн с трудом мог в это поверить, но теперь, когда он знал тайну пересадки ядра, внутри будто что-то погасло. Некая курильница, которая на протяжении долгих лет наполняла его яростью и горечью. И как ни хотел он продолжить ненавидеть Вэй Ина, яриться на него или жаждать его возвращения в орден — сделать это не получалось, словно внутри больше не было топлива для этого костра. Впервые с осады Луаньцзан Цзян Чэн оказался совершенно один, не осталось ни одного призрака, чтобы составить ему компанию. Он будто и сам существовал немного меньше. Это пугало, и оттого злило. Совершенно сбитый с толку этими переменами и раздражающе странными эмоциями, он неожиданно для себя самого сел за письмо. Он не ждал от главы Лань советов или рекомендаций, да он и ответа не ждал, признаться. Но отчего-то казалось важным дать тому понять: о нём помнят. Как бы чудовищно ни было всё произошедшее, какими бы опустошающими ни оказались последствия, они оба продолжают существовать. Они живы. Неожиданно Лань Сичэнь ответил, и их переписка с течением времени стала чем-то большим, чем просто обмен новостями и мыслями, а потом и значительно большим, чем разговор двух приятелей. Мальчишкой, засматриваясь на старшего товарища, — так же, как и он, будущего главу, — Цзян Чэн и не подозревал в нём той глубины и мягкости, открытости и мудрости, воли и гибкости, которые в итоге обнаружил. Разумеется, о старшем нефрите Гусу Лань говорили с неизменным почтением, Цзян Чэн видел его в бою и сам не раз ловил себя на мысли, что любуется, а то и неприкрыто восхищается Лань Сичэнем, пусть это и не отражается на лице (весьма кстати). Но одно дело наблюдать со стороны и совсем другое — прочувствовать самому. У них никогда не было повода сблизиться, пока жизнь внезапно не сделала свой суровый ход, просто не оставив им выбора. Если есть человек, единственный во всём мире способный понять твои раны, и он готов говорить с тобой, — противиться этой связи невозможно. Глава Лань оказался совершенно иным в дружеской переписке. А может, их просто сблизил общий опыт. Цзян Чэн читал его боль меж столбцов, осторожно вписывал свою в ответное письмо, и этот обмен будто разгибал скобы на сердце. Судя по тому, что их беседа становилась всё более личной, этот эффект был двусторонним. Цзян Чэн соврал бы, сказав, что сердце его не ёкало, когда письма Лань Сичэня обретали более мрачный тон. Тот проходил через этапы, и то смотрел в грядущий день с надеждой, то скатывался на дно столь чёрного отчаяния, что Цзян Чэна сковывал страх, не станет ли это письмо последним. В таких случаях он обычно писал ответ в тот же вечер, прилагал к свитку книгу, трактат или копию нетривиального заклятия, найденного в библиотеке. Спрашивал мнения Лань Сичэня, задавал вопросы, ответы на которые знал, но суть была не в этом. Требовалось дать главе Лань задачу. Ответить на вопрос, изучить предмет. Помочь прожить ещё один день. И в следующем письме Лань Сичэня всегда сквозила благодарность, выписанная столь искусно, что она не порождала в Цзян Чэне ни смущения, ни следующей за ним неизменной ярости, лишь тихое сухое тепло. И облегчение. И всё же он не ожидал, что их переписка столь укоренится, что они станут время от времени встречаться на чай в небольшом доме Лань Сичэня, куда тот удалился от мира. И тем более не ожидал, что в один из визитов глава Лань поцелует его над столиком. Поцелует так, как делал в этой жизни всё — решительно, но мягко. Обозначая свою позицию, но не навязывая её. Сомнения Цзян Чэна умерли, не родившись. Он ответил тогда и продолжал отвечать по сей день. И лишь теперь не мог найти подходящего ответа. Он прочистил горло. — Но наследники… — Есть много способов обзавестись наследниками, друг мой, — покачал головой Сичэнь, отбивая аргумент, казавшийся стальным. — К тому же твой подход к сватовству вселяет в меня надежду, что ты никогда не помышлял о женитьбе всерьёз. — О какой женитьбе может идти речь, если я несвободен?! — отрезал Цзян Чэн и немедленно сжал губы. Напрасно он это сказал. Лань Сичэнь улыбнулся столь ярко и светло, что на нефритовой отделке стен и на медных курильницах, казалось, должны были заплясать блики. — Тогда почему же тебя так озадачило моё предложение? — Потому что это… это… — Цзян Чэн отвел глаза, покачал головой. — Это неподобающе. Предосудительно. Негоже. Ему казалось, что он своими же словами пробивает брешь в борту собственной лодки и вот-вот пойдёт на глубину, где плотоядные рыбы не оставят от него даже костей. Но голос Лань Сичэня, когда тот заговорил, оказался спокоен, будто самая мирная озёрная гладь. — Мужские союзы в нашем обществе уже не редкость. Спасибо нашим братьям, к слову. Конечно, люди будут судачить, но со временем им надоест. Устаревшие сплетни и слухи не выдерживают натиска новых. Взять хотя бы репутацию Вэй Усяня. Где она была раньше, и что с ней стало теперь? В большинстве поселений его нынче встречают как благородного мужа. Где теперь отравленная репутация Старейшины Илина? Как знать. Никто не помнит. — К чему ты клонишь? — спросил Цзян Чэн, глядя в окно на качающиеся под ветром деревья. — К тому, что главное дать людям повод для бесед помимо нашего союза, и тогда вскоре он перестанет быть им интересен. Я уверен, что могучий Саньду Шэньшоу ещё не раз прославит себя на Ночных охотах. Я тоже кое-что могу. Мы справимся. — «Кое-что могу», — хмыкнул Цзян Чэн и обернулся. — Глава Лань заставляет меня усомниться в здравости его оценок. По части заклинательских способностей ему нет равных, по крайней мере в нашем поколении. — Я бы поспорил, — тихо ответил Лань Сичэнь, подходя ближе. — Да уж, ты сегодня в ударе. — Главе Цзян досаждает моя настойчивость? — Нет, — они теперь стояли почти вплотную, и Цзян Чэну приходилось чуть задирать подбородок, чтобы смотреть Лань Сичэню в лицо — на гладкие щёки с лёгким пушком у скул, чуть обветренные пухлые губы, которые Цзян Чэн по собственной оплошности ещё не целовал сегодня и теперь всерьёз опасался, что такой возможности может больше не представиться. Он облизал губы, и тёмные глаза Сичэня отследили это движение. — Но я не знаю, что тебе ответить, — уронил Цзян Чэн. — Полагаю, это само по себе есть ответ, — вновь понимающе склонил голову тот. — Я устал, Сичэнь, — вдруг сказал Цзян Чэн, не подумав. — От постоянных пересудов, от молвы, от шепотков за спиной. Меня ещё совсем недавно клеймили безумным убийцей тёмных заклинателей, хотя тебе прекрасно известно, сколько в этом правды. А потом утекла информация о ядре, и я… — он скривился и каркающе рассмеялся. — Страшусь представить, во что превратится моя жизнь, если бешеный глава-убийца, щеголяющий с чужим проклятым ядром, добавит в свой послужной список статус обрезанного рукава. Орден сейчас на подъёме, забот очень много, и весь этот слепневый гул, он… отвлекает. Да, по большей части это просто чад перед взором и досужий шум, но иногда они кусают настолько подло и мерзко, что я за себя не отвечаю. Прости. Отчасти он говорил правду. Но помимо всего прочего, при мысли о том, чтобы вынести их отношения на суд посторонних, хотелось ощериться. Эти свиньи, эти тупые продажные ничтожества не достойны были даже услышать о подобном. Много чести для их рыл. То, что связывало его с Лань Сичэнем, немыслимо было доверить уродливой толпе, в которой они жили. Цзян Чэн не мог так поступить, всё внутри противилось этой идее. Понять бы ещё, отчего Сичэнь полагал иначе. — Я на тебя не в обиде, — глава Лань опустил руку ему на плечо, сжал приятно, даря поддержку, которую Цзян Чэн не заслужил. — Но боюсь, это оставляет нам лишь один путь. Я больше не готов идти дорогой тайн. Прости, друг мой. Он нежно погладил Цзян Чэна под ухом, как любил делать после долгих часов ласк на ложе. — Ты слишком дорог мне, чтобы подставить тебя подобным образом. Взгляд Лань Сичэня был нежен, словно Юньмэнский ветер летним утром, но голос твёрд. — Я так понимаю, попытки переубедить главу Лань заранее обречены на провал? — всё же поинтересовался Цзян Чэн. — Боюсь, что так. Прикосновение, прежде ласковое и пьянящее, вдруг обожгло, и Цзян Чэн отшатнулся, шагнув назад. — Стало быть, это наша последняя встреча наедине? — Совсем не обязательно, — голос Лань Сичэня звучал так ровно и безжизненно, как звучал в первую их встречу в небольшом садике отдалённой части Облачных Глубин. — Но думаю, на какое-то время нам лучше увеличить дистанцию, пока мы не сможем возобновить… — он сбился, вздохнул глубоко и, мельком взглянув на Цзян Чэна, продолжил. — Общаться в исключительно дружеском ключе нам с вами в ближайшее время может быть непросто. — В ближайшее время? — вопрос Цзян Чэна сочился ядом, хотелось повысить голос, но он не мог позволить себе подобного ни с Цзэу-цзюнем, ни с главой Лань. Ни тем более с Лань Хуанем, чьё имя тёмным шёпотом отдавалось в висках. — Я надеюсь… — Не надейся, — перебил Цзян Чэн. — Это так не работает… Цзэу-цзюнь. Обращение словно отбросило их друг от друга на много ли, и лицо Лань Сичэня дрогнуло. — Нам не удастся остаться с вами друзьями ни теперь, ни позже. Вы просто пока не понимаете этого. Но возможно, со временем поймёте. Лань Сичэнь медленно кивнул. — Глава Цзян много мудрее этого недостойного. — Прекрати, — сорванно просипел Цзян Чэн, глядя в пол. — Не называй себя так даже в шутку, не смей! Ты, в конце концов, оскорбляешь этим и меня тоже… По крайней мере, меня из нашего общего прошлого, — он поднял взгляд. Тёмные, выразительные глаза напротив больше не лучились теплом. — Хорошо. Ты прав. Я прошу прощения, — Лань Сичэнь отвернулся, и на фоне светлой стены его профиль показался изящной гравюрой. — Моя благодарность главе Цзян не ведает границ. Ты помог мне не пойти ко дну в сильнейший в моей жизни шторм, стал моим канатом, моей опорой. Я никогда бы не позволил себе оскорбить тебя. Но мысль о том, что я могу однажды разрушить твою жизнь, оставшись твоей тайной, невыносима. — Пусть так, — сжал зубы Цзян Чэн, который не в силах был продолжать этот разговор. — Я уважаю решение главы Лань, пусть и не согласен с ним. Могу лишь надеяться, что время поможет понять. — Вероятно. В дверь постучали, и Цзян Чэн мысленно возблагодарил всех богов и предков, что ниспослали ему освобождение от этой мучительной беседы. Вошедший адепт доложил, что всё готово для начала банкета, и, почтительно поклонившись, скрылся из виду. Нынче в Облачных Глубинах праздновали День Основания Ордена, все главы были приглашены, однако Цзинь Лин вторую неделю валялся с краснухой, а Не Хуайсан всё никак не мог оправиться от раны, которую получил на ночной охоте в Юньмэне почти месяц назад. Цзян Чэн подумал бы, что он симулирует, если бы не видел собственными глазами, как гуль нанёс удар. Он тогда не успел прикрыть гостя, и пусть Не Хуайсан и не был обижен (или по крайней мере заявлял это), Цзян Чэну до сих пор было невероятно стыдно. Он послал в Цинхэ своих лучших лекарей, и глава Не шёл на поправку, пусть не так быстро, как хотелось, но уверенно. Впрочем, не было никакой гарантии, что Не Хуайсан не использовал своё ранение как предлог: что-то подсказывало Цзян Чэну, что излишней любовью к ордену Гусу Лань друг юности не страдал. Лань Сичэнь, собранный и отстранённый, предложил ему вместе пройти в зал для банкета, но Цзян Чэн сказал, что придёт чуть позже. — Думаю, нам не стоит больше являться рука об руку. — Но все знают, что мы сегодня обсуждали дела. — Но мы с вами знаем, что это чушь, — огрызнулся Цзян Чэн. — Мне нужна пара минут. С позволения главы Лань. Глаза Лань Сичэня прошлись по Цзян Чэну от макушки до носков сапог, он помолчал недолго и кивнул. — Разумеется. Как будет угодно главе Цзян. Увидимся в зале. *** Празднование шло чинно и благолепно, в лучших традициях Гусу Лань. Даже Вэй Усянь соблюдал приличия, пусть и косился на Цзян Чэна чаще, чем позволял статус семейного человека. Впрочем, когда это Вэй Ина волновали такие тонкости. Стоило официальной части завершиться, адепты споро унесли посуду и столики, и зал наполнили звуки непринуждённой беседы. Цзян Чэн, пожалуй, впервые наблюдал в этом ордене столь лёгкую атмосферу. Даже Лань Цижэнь еле заметно улыбался, забирая бороду в кулак и вполголоса беседуя с очень пожилым мужем с отличительными знаками старейшины на рукавах. Конечно, с буйством Юньмэна в День Основания Ордена это сравнить было нельзя, но всё же витающие в воздухе нотки радости и гордости были знакомыми. Лань Сичэнь, окружённый людьми, возвышался над бело-голубым морем адептов, словно маяк. Он улыбался, переключаясь с одной беседы на другую, но улыбка не достигала его глаз, и оттого казалась приклеенной, будто кусочек бумаги. Цзян Чэн вдруг вспомнил его улыбку на ложе, когда Лань Хуань, раскрасневшийся и пьяный от неги, щурился на свет свечей и, прикрывая лицо ладонью, смотрел на Цзян Чэна украдкой сквозь раздвинутые пальцы. Он смеялся, тихо, будто тайно, целовал Цзян Чэна в висок, собирал губами капли пота с козелка. Садился на него сверху, сладко прижимая мягкой задницей чувствительный член, и медленно, едва уловимо покачивался, не обжигая желанием, но намекая, что они ещё не закончили. Тяжёлые волосы падали ему почти до пояса и дурманяще пахли уходовыми маслами. Цзян Чэн никогда не мог удержаться и не зарыться в них лицом, погружаясь в горячую тесноту гибкого тела. Он вспоминал, как Лань Хуань вскрикивал от удовольствия, выгибаясь под толчками; как брал Цзян Чэна сам, грубо прикусывая кожу на загривке, как после укладывал на себя сверху и гладил по спине, пока Цзян Чэн не засыпал, умиротворённый и заласканный. Если бы три года назад ему рассказали, что партнёрство на ложе может быть таким — горячим и нежным, дарующим покой, — он высмеял бы говорящего, а то и выдал ему палок. Но всё это было до. До того, как появился Лань Хуань и показал ему, как можно любить. Откуда он сам знал это? Цзян Чэн хотя бы рос с обоими родителями, у него была любящая старшая сестра. Лань Хуань, судя по рассказам, мать помнил очень плохо, а после её смерти и отец отдалился, предоставив Лань Цижэню возможность воспитывать племянников так, как посчитают нужным на совете старейшин. Учитель Лань, при всей его мудрости, не производил впечатления чуткого человека. Так откуда Лань Хуань знал всё это? Что научило его тушить свечи и укладывать любовника головой себе на плечо, и только после этого спрашивать, что его гложет? Откуда он знал, что в темноте легче рассказать? Почему решил, что если долго гладить по спине и целовать в лоб, то боль станет терпимой? Нрав Цзян Чэна поминали лишь недобрым словом, и только Лань Хуань улыбался в ответ на его вспышки гнева, будто те вовсе его не ранили. Почему? «Ты искренен и открыт, — как-то раз сказал он Цзян Чэну, когда тот, истощённый вспышкой спонтанной ярости, мрачно созерцал пейзаж Облачных Глубин, про себя слагая покаянную речь. — С некоторых пор эти качества для меня ценнее прочих. Когда-то мне казалось, что благородного человека делает умение изысканно недоговаривать. Пожалуй, это была одна из самых больших ошибок в моей жизни. А ты стоишь в столбе света, и я, удостоившись твоего доверия, теперь всегда знаю, что тебя злит и что причиняет боль, а за что ты намерен отомстить. Благодаря этому я чувствую себя в безопасности рядом с тобой. Спасибо за это, Цзян Ваньинь». Цзян Чэн тогда не знал, куда деть глаза. Никогда прежде его не превозносили за подобное. Излишняя прямолинейность и несдержанность чаще создавали ему проблемы, нежели что-то ещё. Кто бы мог подумать, что именно эти качества позволят ему заполучить самое главное в его жизни сокровище. Не будучи уверен, что сумеет совладать с лицом, Цзян Чэн увлёк Лань Хуаня в поцелуй, и они ещё долго стояли на мостике позади отшельнического дома, целуясь, и ресницы Лань Хуаня чуть подрагивали, а потом под губами стало солоно. Иногда он плакал вот так — на ровном месте. Поначалу Цзян Чэн тревожился, потом привык. «Мне просто надо выпустить это, — говорил Сичэнь хрипло. — Подержишь меня, чтобы не унесло?» И Цзян Чэн держал, крепко прижав к себе. Подержит ли кто-то его теперь? Мелькнувшая мысль вонзилась острой костью в горло. Лань Сичэнь на другом конце комнаты поднял глаза, и Цзян Чэна пробило дрожью. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, переживающего невосполнимую потерю, но смирившегося с неизбежным. Он надеялся больше никогда не увидеть у Лань Сичэня такого взгляда. Проклятье… Кто-то обратился к главе, и тот отвернулся. Теперь Цзян Чэну было видно лишь широкую спину, занавешенную тёмными волосами. Там, под белыми клановыми одеждами, наверняка ещё видны следы ногтей. Прошлой ночью они любили друг друга лицом к лицу; Цзян Чэн никогда не мог сдержаться на пике страсти, впивался ногтями в белые плечи, во влажную кожу, а Лань Хуань только смеялся тихо, входя в него глубже, сильнее, более рвано, более... упоительно… Цзян Чэн зажмурился, встряхнул головой, и только теперь обнаружил, что сидит один. Неподалёку группками стояли адепты и старейшины великих кланов, они о чём-то переговаривались, важно кивали, хмурили брови и ухмылялись с чувством собственного превосходства, и на Цзян Чэна вдруг накатило чувство безмерного отвращения. Он презирал этих людей, всех этих условных глав Яо, каждого осуждающего старого пердуна, у которого на всё есть своё особо ценное, и которому до всего есть дело. Когда-то они клеймили его вздорным мальчишкой и пророчили его клану гибель после нашествия Вэней. Потом лицемерно приветствовали Главу Цзян на собраниях, а за его спиной судачили о том, не страдает ли он бессилием, раз до сих пор не взял жену, пророчили его клану падение из-за неумения главы договариваться с людьми. Теперь у них хватало ума держаться от Цзян Ваньиня подальше, потому что услышь он, как они судачат о его ядре, и пролилась бы кровь. Но один взгляд на этих людей был подобен взгляду на клубок сцепившихся сколопендр — хотелось поморщиться и отвернуться. Что он и сделал, и тут же напоролся взглядом на парочку в дальнем углу. Судя по виду Вэй Усяня, он раздобыл вино, налил его в чайник и теперь бодро себе подливал, приобняв за плечи Лань Ванцзи — неслыханный стыд! Будь настроение в комнате несколько иным, ему несомненно давно высказали бы, но в данный момент никому не было дела до непутёвого супруга Ханьгуан-цзюня. Лань Ванцзи подавался в объятие мужа и, глядя на него влюблённо и самую малость укоризненно, едва заметно улыбался уголками губ. Вэй Ин что-то рассказывал, бурно, чисто по-юньмэнски жестикулируя свободной рукой, а его супруг слушал, не сводя с него глаз, и был в этот момент так похож на своего брата, что воздух встал колом у Цзян Чэна в горле. Да какого демона?! После стольких лет, после войны, декады одиночества, борьбы и боли у Цзян Чэна наконец появилось что-то невероятно ценное. Что-то по-настоящему его и ничьё больше. У него появилось чувство, о котором он с самого детства не осмеливался даже мечтать, подменяя его мечтами о преданности и величии. Ему вручили бесценный подарок, и кто! Человек, которым он восхищался и которого бесконечно уважал, ещё будучи мальчишкой. Этот человек раскрылся ему, доверился ему, изливал ему свою боль и свои мечты, робкие и несмелые после слома. Этот человек цеплялся за него, верил в него, уважал его и.. И кое-что ещё, что Цзян Чэн не мог озвучить даже про себя, слишком мощно грохотало сердце, и мыслей было не разобрать. Почему он позволяет этим плешивым псам забрать у него самое дорогое? Отчего ставит их мнение выше благополучия и счастья Лань Сичэня?! И своего собственного. Он вздохнул шумно и понял, что уже какое-то время смотрит в стол. Досадная оплошность, меньше всего хотелось, чтобы некий доброхот подошёл спросить, всё ли в порядке у главы Цзян. По счастью, никто не явился. Подняв глаза, Цзян Чэн напоролся на прямой, как лодочный шест, взгляд Вэй Ина. Повиснув одной рукой на супруге, тот отсалютовал Цзян Чэну чашкой через весь зал. Стоящие неподалёку старейшины одарили наглеца презрительными взглядами, и Цзян Чэн испытал мимолётное, но жгучее желание выколоть им глаза. Да как они смеют осуждать его брата за личное счастье?! Вэй Ин, однако, не повёл и бровью — смотрел спокойно и весело, и в серых глазах, принадлежавших некогда Мо Сюаньюю, не мелькало ни искры сожаления, горя или стыда. Вэй Ин был счастлив. Цзян Чэн тоже может. Он отсалютовал в ответ кулаком, как часто делал в юности, когда понимал, что не может пить наравне с братом и лично ему пора прекратить, пусть Вэй Ин даже и не думал останавливаться на достигнутом. Тот с утра всегда был свеж, будто молодая кувшинка, а вот Цзян Чэн чудовищно страдал от похмелья и не раз был за это бит. Вэй Ин из воспоминаний смеялся почти так же, как Вэй Ин из настоящего. Они сидели далеко друг от друга, и Цзян Чэн точно знал, что голос у Мо Сюаньюя иной, но когда брат рассмеялся — широко и зубасто, — этот смех прозвучал столь отчётливо, будто раздался прямо у Цзян Чэна в голове. Внутри разлился свет. Цзян Чэн поднялся. Обошёл столик, пересёк комнату, достиг дальней стены с эмблемой Гусу Лань. Лань Сичэнь спокойно и сосредоточенно объяснял великовозрастному адепту тонкости техники серебряных струн. Он выглядел безукоризненно внимательным и вежливым, но Цзян Чэн уже научился читать его достаточно хорошо, чтобы заметить: Лань Хуаню скучно. И, судя по беседе, вопросы адепта повторялись снова и снова. Возможно, он был просто недостаточно силён для главной техники ордена и лишь попусту тратил время главы, а тот был чересчур любезен, чтобы сказать об этом прямо. — Глава Лань, — ловко ввинтился в паузу между репликами Цзян Чэн, оба участника беседы обернулись к нему, и адепт немедленно согнулся в поклоне. — Уделите мне минуту вашего времени? — Разумеется, — уголки губ Лань Сичэня дрогнули: Цзян Чэн не впервые спасал его от докучливых собеседников, всегда одной и той же фразой. — Подумайте над тем, что мы обсудили, Лань Хэ, — обратился он к адепту. — Успех требует времени и упорства. Лань Сичэнь по непонятной Цзян Чэну причине никогда не отнимал у своих подопечных надежду, даже если было очевидно, что некая вершина для них абсолютно недостижима. — Зачем ты обнадёживаешь их попусту? — спросил его когда-то Цзян Чэн. — Они лишь потратят время. — Мы не можем этого знать, — мягко улыбнулся тогда Лань Сичэнь. — Когда-то давно мы полагали, что заклинатель, потеряв ядро, больше ни на что не годен, а потом появился Вэй Усянь. Желание — великая сила, особенно если приложить к нему светлый разум. Сейчас, жестом приглашая главу Лань следовать за ним, Цзян Чэн как никогда хотел верить в этот принцип. Неизвестно, чем закончится его авантюра. Но он желал проверить столь сильно, что едва не спотыкался на ровном, отполированном полу Облачных Глубин. В центре зала он остановился, незаметно придержав главу Лань за локоть. — Что… — брови Лань Сичэня недоумённо дрогнули. Рядом стояли адепты и старейшины из Гусу Лань, а также приглашённые из Юньмэн Цзян, Цинхэ Не и прочих крупных кланов и кланов, стремительно набирающих силу. На них то и дело поглядывали, непонимающе и заинтересованно, пытаясь угадать: вышли ли они специально, чтобы объявить нечто важное, или просто замедлились на своём пути. У Цзян Чэна в животе будто извивался клуб холодных полозов. Он взглянул Лань Сичэню в лицо, всмотрелся в умные тёмные глаза, где сейчас, помимо пламени свечей, отражалось лёгкое недоумение и бесконечное терпение, свойственное, наверное, только этому человеку. Цзян Чэн впитывал всем собой дорогие сердцу черты, маленькую трещинку от ветра на нижнем веке, волнующий изгиб губ. Купался в знакомой ауре, такой обманчиво безмятежной, обволакивающей. Лань Хуань действительно был красивейшим заклинателем своего поколения — что телом, что духом, что энергетически, — и Цзян Чэн, подумав об этом, на мгновение поразился тому, как же невероятно ему повезло. А потом в глазах напротив мелькнуло осознание, густо приправленное неверием, и поверх плеча Лань Сичэня Цзян Чэн мельком увидел Вэй Усяня: в руках у того больше не было чашки, вместо этого обе руки брата оказались сжаты в кулаки, а глаза горели, едва не прожигая в центре зала дыру — когда-то давно он выглядел точно так же, болея за их клан на празднике Драконьих Лодок. Цзян Чэн улыбнулся и, обняв ладонями лицо Лань Хуаня, поймал губами его изумлённый вздох, навеки заключив у себя внутри. Мягкие губы дрогнули, подаваясь, язык Цзян Чэна обоволокло знакомым вкусом — чая с жасмином и смолы, и чего-то ещё, — вкусом Лань Хуаня. Комната пришла в движение, начиная вращаться. Цзян Чэн успел заметить комично округлившийся рот юного адепта сбоку, шокированные глаза одного старейшины и гневную гримасу другого, но все они не стоили сейчас внимания, и Цзян Чэн перестал смотреть по сторонам. Где-то вдалеке радостно возопил знакомый голос и зароптали чужие, зашипели и загаркали. Цзян Чэн этого почти не слышал. Он гладил большими пальцами нежную кожу щёк, позволил языку Лань Хуаня скользнуть в свой рот, приласкал своим языком. Хотелось дотянуться ладонью до его затылка, сжать пальцы, трахнуть этим поцелуем его рот, искусать губы до вишнёвой спелости. Хотелось повалить его на пол и взять прямо на виду у его адептов, чтобы выгибался и протяжно стонал — эти тягучие звуки звенели в ушах Цзян Чэна, будто кто-то навёл на него проклятие оживших воспоминаний. Хотелось воплотить эти стоны в реальность прямо сейчас — чтобы все увидели, сколько жара и страсти, и жизни скрывается под тонкой ледяной корочкой белых одежд главы Лань. Но нет, нельзя. Цзян Чэн никогда не позволит кому-то ещё увидеть благородного Цзэу-цзюня таким. Лань Хуань тонко, еле слышно ахнул в поцелуй, и Цзян Чэн шумно выдохнул. Приятно было знать, что им обоим мало. Он отстранился достаточно, чтобы едва-едва касаться своими губами влажных, порозовевших губ Лань Хуаня. Те выглядели теперь как самая изысканная сладость, самая дорогая в мире карамель, которой Цзян Чэн, никогда не питавший особенной любви к сладкому, никак не мог насытиться. Хотелось ещё. От легчайшего, робкого соприкосновения губам стало щекотно, и Цзян Чэн улыбнулся. Он не видел сейчас ничего, кроме лица Лань Хуаня, удивлённого и прекрасного, словно тот смотрел волшебный сон. Длинные ресницы дрогнули, поднимаясь, и Цзян Чэн встретил неверящий взгляд, искрящийся счастьем и благодарностью. — Ты передумал, — прошептал Лань Хуань не то Цзян Чэну, не то сам себе. — Передумал, — ответил Цзян Чэн. — Ты прав: некоторые вещи стоят любой платы. Улыбка на лице Лань Хуаня распускалась медленно, будто лотос после сна. Ею наверняка можно было изгонять демонов: Цзян Чэн проверил на своих собственных. Никогда прежде он не чувствовал себя напитанным светом так полно, как теперь. Казалось ещё немного, и золотистые лучи пробьют поры, озаряя всё вокруг. Краешком сознания он уловил, что кто-то обращается к ним сердито и строго голосом учителя Лань. Цзян Чэн открыл было рот, чтобы ответить, но не успел. Подавшись вперёд, Лань Хуань накрыл его губы своими — и всё осветилось.