О падении и не только

Афоня Зирофеев по природе своей был человеком добрым. Теплым и мягким, как только что вынутый из печи каравай. Но иногда, хоть и редко, что-то сверкало в его ясных синих глазах, и становился он упрямым и твердым, как достопамятный стоящий на Волге утес. И даже Антону Полозову не под силу было угадать, что эту самую твердость вызовет. Вот хоть сейчас - стоит Афоня, руки на груди скрестил, губы хоть и улыбаются, а брови сдвинулись сурово - ни обойти, ни объехать. - Нет уж, Антон. И не думай! Полозов, приподнявшийся было с места, плюхнулся обратно на табуретку. - Афоня, да я же... Сам глянь, ночь на дворе! - Вот именно! - отчеканил Зирофеев. - Ты и ко мне пришел - весь в снегу с головы до пят. А обратно что, на ночь глядя по морозу в тех же сугробах кувыркаться? Застудишься же! Нос вон до сих пор красный! Товарищ Полозов про себя списывал данное обстоятельство на несколько чашек чая пополам с наливкой, но, глядя в решительные глаза Афони, высказывать эту мысль не стал. - Так что, - продолжал Зирофеев, - не спорь со мной, Антоша, а на печь лезь. Укладываться будем! - Укладываться? - Антон кашлянул, голос вдруг стал хриплым. - Ну да, - Зирофеев, поняв, что одержал победу, бросил хмуриться и просиял довольной улыбкой. - Не беспокойся, я нам уже постелил. - Нам? - переспросил Полозов, едва веря своим ушам. - А ты что, Афоня, тоже на лежанку хочешь? - Ну а как иначе? Тебя в тепло надо, а одного тебя я после того случая на печь не пущу, - покачал головой Зирофеев. - Я помню, как ты тогда упал... - Да не упал я! - Полозов покраснел уже не только носом. - Просто скатился тихонечко. - Тихонечко, да. Аж за околицей было слышно! И как только не сломал себе ничего, это же чудо просто! - вздохнул Зирофеев. - Нет уж, такого больше не случится. Рядышком ляжем, решишь упасть - так только через меня. Полозов длинно, шипяще выдохнул - и расплылся в улыбке. - Защщщщитник... Ну так мне и бояться нечего! Славно на лежанке. Не удушливо жарко, а тепло, уютно. Словно в детстве, кажется, что печка - с дом высотой, а вон там, за трубой, где совсем темно, сейчас завозится, зашуршит домовой... Правда, и самому Антону, несмотря на теплынь, так и хотелось вертеться, то ли поудобнее устроиться, то ли... Ох, нетерпелив ты, Полозов, нетерпелив! - Ну как, Антоша, устроился? - забрался Афоня на печку на удивление легко и бесшумно, будто воспарил белым облачком, одним движением оказываясь на лежанке. - Угу. Хорошо ты натопил, Афоня. В самый раз, - Полозов вдруг хохотнул. - Жабину бы вот так баню топить научиться, а то в прошлый раз от него еле выполз... - И малиновый весь. С вениками же тоже мера нужна! - заметил Афоня, старательно взбивая подушку. Сам он, вопреки обычным своим правилам, даже любимой клетчатой пижамы не надел. И правда - зачем на горячей-то лежанке! И без того тепло, не наблюдается у Зирофеева мурашек ни на плечах, ни на груди, ни на спине... Бело-розовый весь, как пряник. Аж губы захотелось облизнуть, сладко стало. Да где ж такой мягкий пряничек-то найдешь? - Ты ложись, - Афоня как-то торопливо натянул на себя одеяло под туманным взглядом Полозова. - Распрямись давай, не стесняйся. Я вот тут, с краешка... - Ты же меня прикрывать обещал, Афоня. Давай поближе, а то ведь знаешь, я вертлявый. Перекачусь во сне и не замечу... - А ты не вертись, Антон, - заметил Афоня, незаметно придвигаясь поближе, - смирно лежи. - Да как смирно-то? - вырвалось у Полозова. И правда - как? С одной стороны - стена, с другой - Афоня. Теплый, мягкий, аж подушка под головой каменной кажется, так прижаться охота, сцапать мягкость эту в загребущие руки... Афоня вдруг хихикнул. - А знаешь, правда. Сразу сказки про Бабу Ягу вспоминаются. Только прикрой глаза, так и кажется, появится она, схватит, да и в печь... - Кого в печь? Тебя? Такого белого, румяного, сахарного? - блестят глаза у Антона, голос тягучий, коварный. - Ты что, Афоня, нельзя тебя в печь - растаешь! Такую сласть, как ты, по-другому надо... - Это как же? - даже из-под одеяла малость высунулся Афоня. И разве можно было этим не воспользоваться? - А вот так! - Ай! - взвизгнул Зирофеев, когда пальцы тракториста прихватили его щеку, не больно, но нахально. - Береги бочок, придет серенький волчок! - хохотнул Полозов. - А ты вон какой мягонький... сдобный! И прежде, чем Афоня успел возмутиться, рука Антона уже будто и сквозь одеяло просочилась, хватая за тот самый бочок. И странно даже, пальцы сильные, жесткие, трудовые по всем статьям, а не то что синяка не оставляют, так даже и неприятным это, по совести, назвать нельзя. Правда, Афоня честно пытался пресечь это приятное, но всё же безобразие. Вертелся, пытаясь поймать беспокойные руки ушлого тракториста, но куда там! Захочешь на боку перехватить - уже на плечо переползли. К плечу тянешься - они уже на спину норовят, а то и пониже! - Ну, Антон! - вскрикнул Зирофеев на особо бесцеремонное движение. - Что ты в самом деле... - Что я? - взыграл бровями Полозов. - Да я же, Афоня - только то, что тебе нравится. Ведь нравится же? Скажи! - Что? - невинно хлопнул глазами Зирофеев. - Что нравится, - рука уже не ухватила, а легонько шлепнула невдалеке от бедра. - Скажи-скажи-скажи! - Ну... - протянул в задумчивости Зирофеев. - Афоня! - блеснули желтые глазищи. - Щекотать буду! Фыркнул Зирофеев. Не поверил в такое коварство. И тут же залился смехом, почуяв, как пальцы Полозова пробежались игриво по мягкому боку. - А я ведь... Я ведь тоже так могу! - Правда, что ли? Вместо ответа Зирофеев вдруг оказался ближе. Слишком близко. И пальцы, легкие, как перышки, пробежались по выпирающим под кожей ребрам. По телу Полозова словно волны побежали. Выгнулся, заизвивался змеей. - Афоооооня! Захохотал так, что из глаз брызнули слезы. Может, поэтому и не рассмотрел, что замер Зирофеев над ним, всматриваясь в эти самые слезы, в смеющиеся губы... Зато услышал даже сквозь собственный смех мягкий, чуть задумчивый голос: - Нравится мне, Антоша, слышишь? С тобой - всё нравится. И вот так... Быстрые легкие пальцы опять прошлись по бокам, по груди, заставляя выгнуться, сильнее прижимаясь к такому мягкому, близкому телу. - И вот так... Секунда - и руки уже переместились на лицо, обхватили раскрасневшиеся щеки, неуловимым и бережным движением стерли проступившие слезы. - И вот так... Это Антон даже не столько расслышал, сколько ощутил по движению воздуха у самых своих зажмуренных глаз. За миг до того, как его сжатых век легонько коснулись ласковые губы. Раз, другой... Антон дышать позабыл. Замер, боясь выдохнуть, боясь открыть глаза, и только сердце стучало, как бешеное, ожидая нового прикосновения. Размечталось, глупое. С чего бы? Шутит Афоня, весело ему, и то хорошо. - Антошенька... А голос не шутливый. Тихий, нежный. И даже вроде бы чуть дрожит. И ладонь снова на щеке, почти у самых губ, близко-близко, потянись только... Потянулся. Губами к ладони, и без всякой щекотки выгнуло - припасть, потереться лицом об эту ласковую руку, как озябшему котенку. Хотя уже прекрасно знал Антон Полозов, что больше ему озябнуть не грозит. А тем более упасть. Ведь Афоня-то рядом - и снова промелькнула в голове недостойная старорежимная мысль - будто ангел белокрылый. Защитит, укроет. Если придется, то и собой. И все мысли оборвались сладко, когда губы этого ангела коснулись легонько кончика раскрасневшегося совсем не от зимних холодов носа. Вроде бы шутливо, а вроде и не очень. - Ох, Афоня... В конце-то концов, подумал Полозов вдруг, если всё же и упадут они сегодня или еще когда - так вместе. Оба. А вместе и падать куда как мягче. Приятнее. И может быть, даже жалеть об этом им не придется.