всё, что останется – моя бесполезная нежность

ходил по врачам проверял гормоны, делал узи щитовидки не спал сутки перед энцефалографией лечился у психиатра пил таблетки пытался бороться с навязчивыми идеями обсуждал с психотерапевтом все свои травмы и что вообще дальше делать бросал таблетки менял таблетки обратился в ветклинику попросил усыпить меня как собаку парализованную от удара автомобиля нет такая любовь не лечится

дзёси икита

— звёзды сегодня красивые, верно? фрэнк смотрел в небо. там и правда мерцали звёзды, и они и правда были красивыми. кое-где их заволокли облака, но от этого они не перестали быть ярче. казалось, они начинали светиться с удвоенной силой. он стоял там, куда ходил с семьёй в детстве. там, где он и его друг гуляли, когда были подростками. там, где они иногда прогуливались, когда выросли. это было кладбище на окраине города, и это самое кладбище ощущалось таким…родным что ли? фрэнк задал вопрос ещё раз, всё так же смотря на небо, но ему снова не ответили. его друг постоянно молчал, что бы там айеро не спрашивал. а друг ли? кажется, они оба любили друг друга, но никто так и не отважился признаться. что же, они опаздали. просто не успели. первое время было невыносимо больно: от такого глупого опоздания, от недосказанных чувств, от рвущей на куски любви. теперь эта боль иногда колит где-то там, где находится сердце или, может, «душа». теперь это всё можно пережить. теперь осталась только тёплая улыбка влюблённого идиота и холодное молчание объекта воздыхания. а объект постоянно молчит. иногда отвечает, хотя, может, это просто ветер шуршит над головой. — снова не в настроении на «дружеские беседы»? да ладно, я понимаю. — фрэнк присел у надгробия, на котором непонятным шрифтом с завитушками красовалась надпись «джерард артур уэй». над которой тем же самым, только немного маленьким, шрифтом была увековечена какая-то мудрость, смысл в которой фрэнк до сих пор не мог найти. однако звучала она волшебно и даже немного по-умному: «песни должны заканчиваться». а в самом низу были две даты: рождения, дня, когда на свет появился такой чудесный человек, которого хотелось любить буквально только за то, что он хотя бы существует, и смерти, дня, когда погасла ещё одна ярко-мерцающая звезда на небе. да в тот день, будто все звёзды погасли. — не чокаясь. фрэнк взял с собой вино. нет, не так. он притащил с собой грёбаную бутылку вина с бокалами на кладбище. будьте солидарны, сегодня, как-никак, день рождения его возлюбленного. — это были славные восемь лет, брат. — когда-то, когда они были подростками, они в шутку стали называть друг друга «братьями». и это было правда весело. до тех пор, пока это слово не стало извечным и ранящим душу и сердце одного, да и, вроде как, тем же самым для второго. джерард всё время говорил «люблю тебя, брат», на что фрэнк с незаметной долей отчаяния в голосе отвечал «я тоже люблю тебя». славные восемь лет… уже не было смысла держать всё в себе, от этого бы уже никому не стало плохо. да и хорошо бы тоже не стало. простое «люблю тебя» больше не значило весь мир для фрэнка. хотя, сколько бы времени не прошло, он всё ещё будет скучать по этим двум словам, произнесённым тихим голосом в темноте ночи на их, очень дружеской, ночёвке. сейчас они значат приятные воспоминания о прошлой ушедшей зиме. фрэнк может поклясться, что это была лучшая зима в его жизни. как будто бы джерард начал осознавать любовь его друга не как должное и взаимное братское чувство, а как что-то иное, зовущее к себе и дурманящее, привлекающее внимание, такое тёплое и открытое, нежное и правильное. как будто бы и не братскую любовь вовсе. но конец февраля — и всё как во сне. как раздражающий писк аппаратов в фильмах про врачей. как утренний туман после дождливой ночи. как что-то неприятное, но приносящее противоречивое удовольствие. как весёлый вечер — звонок подруги — бросающие в холод новости — последнее свидание — то самое слово из шести букв, начинающееся на «с» и заканчивающееся на «мерть», — похороны — надгробие — буквы — мудрость. год после конца прошлой зимы был неприятно долгим, даже слишком; тягучим, как жвачка, завалявшаяся на полке за книгами. он был беспощадно мутным и неясным, как небо над головой одним летним днём, который они посвятили друг другу. хотя, скорее, не днём, а неделей. месяцем. летом. даже сейчас, любовь не остыла, нет. она всегда будет гореть, догорать, но всё же светить. пускай из последних сил. пускай она не будет иметь смысла. это его вечность, и это ему решать. фрэнк ещё ненадолго задержался на их свидании. засмотрелся на невероятное небо. засиделся рядом с другом… всё вокруг было спокойным, умиротворяющим, даже чересчур. будто бы завтра утром он не проснётся с ноющим чувством пустоты где-то поблизости, а, может быть, даже внутри него самого. будто бы завтра утром он проснётся, а это и правда был сон. самый ужасный. несмешная шутка. затянувшаяся. отвратительная. — и всё-таки звёзды красивые. — бросил фрэнк напоследок. пришло время прощаться. он бы просидел здесь, у надгробия с непонятным шрифтом и волшебной и немного умной мудростью всю свою жизнь, болтая с джерардом о чём-то отрешённом, о звёздах и ночном небе, о мартовском ветре и солнце, буквально обо всём на свете. он бы остался здесь, на холодной земле у такого же холодного камня, — из мрамора? — он бы, честное слово, провел там всю вечность. их вечность. но время пришло.