Пластинка

      Стояла ранняя сибирская весна, бессолнечная; стылый ветер брал за горло, иной прохожий, спасаясь от холода, поднял бы воротник. Иной — а Женя и рад был в ту минуту отрезвиться. Он нарочно распахнулся и брëл к Листовским, рассеянно обдумывая свою теперешнюю жизнь. Ничего трагического не случилось: подумаешь, отстал по математике! Как отстал, так и нагонит — что ж страшного? Страшнее, что отстал... будто нарочно, для того только, чтобы ходить к Валентину и решать с ним задачки. Вот какую ерунду изобрëл! Наедине с собой Женя судил себя, как положено, строго, но стоило Вале замаячить на горизонте, он весь смягчался, добрел: ну запустил, ну пусть Валечка поучит, как хорошо, как складно он всë объясняет; нельзя ли простить себе эту маленькую слабость, если он вскоре выправится? Вот только выправляться не хотелось, какое-то доселе неизвестное тупое, расслабленное счастье одерживало верх над способностью ума к учению, и Валины уроки неминуемо растягивались на долгие часы и повторялись, повторялись, повторялись. Женя только теперь понял, что сильно зачастил к Листовским.       Он рывками поднялся по лестнице, останавливаясь, чтобы поправиться, возвратить себе облик приличного человека. Но что теперь в нём приличного? Позор, Женя, пора всё это сворачивать, браться за ум, а Валю поблагодарить за проявленное участие. Женя остановился у квартиры Листовских, из-за двери доносились звуки музыки: это Валя снова играл свои вальсы, легко и свободно, так, как только он умел, с особым чувством. Женя простоял бы вечность, не столько слушая педантичную игру, сколько воображая себе Валины руки над клавишами пианино, энергичные и болезненно нежные, холодные и в зиму, и в лето, с полупрозрачной кожей без единого изъяна, бледные, оплетëнные голубыми венками, словно путами. И в эти руки вкладывать лопату, внушая радость сельскохозяйственного труда? Нелепо и смешно, ведь очевидно, что созданы они для музыки. Но прочь, мысли! Не желая прерывать игру, Женя осторожно постучался.       — Здравствуй, Женечка, — отворила ему по обыкновению тётя Соня.       — Здравствуйте.       — Что ж, всë математику учите? Проходи-проходи, голубчик, — Женя вошёл и неуклюже разулся, Листовская тепло глядела на него. — Я рада, Женя, что вы так дружны. И Валюша преобразился от ваших занятий: всë так же важно расхаживает по комнатам, но весел и ласков! Добр с Олеженькой, а уж это такая редкость! Теперь другим его представить страшно. Скажи, Женя, нельзя ли это его благостное состояние как-то продлить?       — Я и сам хочу того же, — ответил Женя после некоторой паузы, — но не понимаю, чем вызвана эта перемена. Валентин помогает мне с математикой, я ему очень благодарен. Чувство нужности любят, наверное, все.       — А раньше что ж, в нём не было этого чувства нужности? — Листовская ловко отняла у него куртку.       — Может, в этот раз оно просто выразилось острее. Вы знаете, как радостно бывает применить упорно взращиваемое умение в пользу какого-нибудь дела? В классе все, конечно, ценят Валины способности, он выручает ребят — это ему в порядке вещей. Но мой случай... случай — как бы это сказать? — крайнего злоупотребления его временем и терпением...       — Ну уж — крайнее злоупотребление! Какие вы мудрëные, мальчики, — тётя Соня вздохнула; Валентин переменил вальс на какой-то незнакомый приятный мотив. — Ваши встречи Валя очень любит, не думай о себе плохого. Он тебя с самого утра ждёт, а за инструмент присел так, от скуки.       — Как — с утра? — Женя с трудом подавил в себе радостное оживление. — С самого утра?       — С самого утра. Какой ты бледный, Женя! Это всё оттого, что ходите, не запахиваясь. Надо поберечься: оглянуться не успеете — конец учебного года, болеть никак нельзя, — тётя Соня распахнула дверь в гостиную; мелодия замерла на пике. — Ну вот, Валюша, Женечка пришёл. Ах, Женя, ведь он замучил соседей своей музыкой, играет и играет без остановки!       — Да брось, какое это мучение, если играют хорошо? — Валентин обернулся к вошедшим, и в ту же секунду Женя размяк и утратил всякую собранность. — А тебе, товарищ Кузнецов, скажу вот что: стыдно, стыдно приходить в такое время! Ты бы ещё за полночь явился. Но что делать? Доставай книжки. Твоё недоразумение с математикой превращается в самую настоящую беду. Стыдно, товарищ, стыд-но!       — Стыдить — он первый, — тётя Соня погрозила Вале. — Женечка, ты голодный?       Женя медленно покачал головой.       — А чаю не хочешь?       — Спасибо, — нашёлся он, — позже обязательно выпью.       — Всё-всё, мальчики, оставлю вас! Учитесь. Ученье — свет.       Тётя Соня прикрыла за собой дверь, оставив их в воцарившейся тишине. У Жени гудело в ушах: в воздухе гостиной будто всё ещё стоял звук пианино, а может, это закипала разогнавшаяся по жилам кровь. Он нерешительно встретился взглядом с Валей. Здравствуй, Валечка, здравствуй, ах, до чего хорошо смотреть на тебя! Пусть трясёт, пусть хоть тысячу раз охватит малодушие, но не затем ли пришёл он, чтобы только смотреть на Валечку — нет? Разве не в этом радость их встреч? Не в торжественном молчании, в пространстве которого случается между ними всё самое памятное? Не в милых улыбках от понимания друг друга? Не в сознании важности и красоты их дружеской близости? Что за напасть эти внезапные чувства...       По обычаю Валя прошёл к столу и сел, сложив перед собой руки. Женя занял место напротив него. Опасаясь что-либо нарушить в образовавшейся традиции, как-либо поколебать приятную данность событий, он осторожно опустился на стул и принялся извлекать из портфеля математическое пособие, учебник, толстую тетрадь, отыскал в глубине его ручку, остро заточенный карандаш, алюминиевый угольник. Как будто всё. Женя поднял голову. Очи юга, чёрны очи, в вас любви прочёл я приговор... Валентин смотрел несколько испытующе и по-доброму насмешливо, должно быть, разыгрывал обиду за поздний визит. Женя виновато улыбнулся. Как пуста была его голова, ничего не сообразить, одно медное эхо: Валечка, Валечка — имени звон, далёкие отзвуки Валиной музыки — и только.       — Валя, что ты играл последнее? Так красиво и так пронзительно...       — Последнее? Стыдно не знать!       — Всё стыдишь меня... Я, Валечка, всего знать не могу. И ты не можешь.       Вместо ответа Валя потянулся за тетрадью, раскрыл её, отыскал задачки и уравнения, над которыми Женя бился накануне дома, нахмурился, выхватил из Жениных пальцев карандаш, беспощадно вычеркнул несколько строк решения и, как под диктовку, записал решение собственное, верное и лаконичное. Женя одновременно испытал и жгучую досаду, и бурный восторг.       — Не могу, — согласился Валентин, не отрываясь от тетради. — И мне это кажется чуть ли не самой большой трагедией в жизни. Вот подумай, Женя, как бы велик был человек, если бы... нет, миленький, здесь ты совершил большую глупость, преступление против математических наук, — карандаш вымарал ещё одну цепочку операций. — Так вот, Женя, велик был бы человек, если бы знал всё на свете. Сколько путей открылось бы перед ним! Какой простор для ума и деятельности, ну вообрази! Просто так, развлечения ради.       Женя растерялся. В голове его по-прежнему гремело медное эхо, собраться с мыслями не удавалось. Но если Валечка просит вообразить, то как же тут откажешься?       — Ну... привлекательная, конечно, выдумка, но вместе с полезным знанием человек имел бы и бесполезное, откровенно дурное, лишнее. Нет, Валя, ты меня прости, но мне кажется, что не знать чего-то всё же лучше, чем знать абсолютно всё, так за человеком сохраняется право выбора. Так и для психического здоровья лучше.       — Я всё это хорошо понимаю, я с этим соглашаюсь, я признаю всю тяжесть недостатков, но меня всё равно манит эта идея, — мечтательно произнёс Валентин, оторвавшись от письма; Женя невольно засмотрелся на его вдохновлённое лицо, поразительно красивое во внезапном оживлении. — Я бы уже сообразил, как построить стратостат, нет, я, пожалуй, построил бы уже нечто другое, похитрее, что позволило бы долететь до самых далёких звёзд, коснуться края Вселенной. К Престолу сил сквозь звёздные преддверья! Ну и какие, скажи мне на милость, против этого могут быть доводы? Какой побочный эффект, даже самый значительный, встанет выше этого?       — А напрочь пропадёт охота чему бы то ни было учиться, ведь всё изучено! Другие разделят с тобой неограниченное знание, следовательно, тоже сообразят, как построить хитрый аппарат. Да что там, про край Вселенной всем станет всё известно — и лететь... незачем.       Только окончив фразу, Женя понял, что совершенно бездумно высказал лишающие всякой надежды соображения и своим скептическим настроем обескрылил Валечкину мечту. Его охватила отчаянная тревога, он смотрел, как гаснет озарённое лицо, как меркнут очи юга и тает милая улыбка, как гибнет порыв и нарушается доверие; всё в нём заледенело прочно и навсегда. Приплыли, Женечка, финиш! Люби другого, мечтай любовь найти в другом.       — Это я сгоряча ляпнул, что незачем! — выпалил Женя в попытке хоть немного сгладить острые углы. — Лететь необходимо, даже если всё досконально изучено. Вот взять, к примеру, меня. Зачем-то же я каждое утро сажусь в автобус и еду по известному маршруту...       — Да нечего оправдываться, ты всё верно сказал! — Валя резко прервал его. — Полемика окончена, победа присуждается товарищу Кузнецову. А всё же лучше прояви эту свою находчивость в решении задач, Женечка.       Этот «женечка» подействовал убийственно. Дрожащей рукой Женя приподнял учебник, глаза его метались от букв к цифрам, от цифр к буквам, но находчивость — что находчивость, банальная ясность ума — оставила его окончательно. Зачем ему, дураку, понадобилось занять противоборствующую позицию, так рьяно с Валечкой спорить, отстаивая сущие глупости, которые даже не личное его мнение, а так, звук пустой? Для чего он подверг страшной опасности дни, полные счастливого единения? Что за свойство в человеке — проверять ногой апрельский лёд? Сердце рвалось из груди вон. Женя осторожно перевернул страницу, избегая Валенькиного взгляда, невыносимо и справедливо острого. Мне очень больно было, когда вы так на меня посмотрели... Я даже не знаю, как мне дальше жить с таким вашим взглядом.       — Листовский?.. — прошептал Женя, не поднимая глаз.       — Чего тебе? — послышалось над ухом, также шёпотом, раздражённым шёпотом.       — Давай мириться. Я и минуты не проживу спокойно, зная, что ты на меня зол.       — Ах, не проживешь? Какой чувствительный! А как испортить настроение — это мы первые, так, Женечка?       В этом «женечке», против прошлого, послышалась уже поблажка, вроде как неофициальное приглашение к примирению, а точнее удовлетворительный ответ на запрос. Болезненно-приятное чувство разлилось у Жени в груди.       — Так, — подтвердил он ослабшим голосом. — Виноват, страшно виноват.       — Что с человеком делает дружба! — воскликнул Валентин. — Раскаялся, хоть и не в чем. Ну, мир.       Как по команде Женя вскинул голову: Валечка сидел теперь очень близко, подперев подбородок рукой. Очи юга глядели приветливо, будто никакой ссоры и не было.       — Счастье какое... Ты бы знал, Валечка, как я не люблю ссориться с тобой. Не люблю — это мягко сказано. Терпеть не могу. Только ты на меня зло посмотришь — погибаю. Так нельзя на людей смотреть, это преступная жестокость, эти едкие взгляды ничем не излечиваются, так и оседают где-то на сердечном дне.       На Валечкином лице проявилась изумленная улыбка.       — «Сердечное дно»? Женька, ты это всерьёз?       — Всерьёз.       — Брось ты эти обороты. Опять скажут, что попал под тлетворное влияние Листовского.       Жёня тоже улыбнулся, употребляя на то последние силы.       — Ладно, Валя, теперь к математике...       — Ну, давай.

***

      Стемнело рано, и с темнотой накатила усталость. Комната превратилась в сплошное жёлтое марево, особенно клубящееся под абажуром, справа от Валиного лица. Непрактичная вещь, этот абажур, казалось, держался единственной цели: нагнать сонливость, но сонливость упоительно беззаботную и беспамятную. В рассеиваемом тёплом свете математика, как связующий элемент свиданий, становилась скучна и малозначительна, на первый план выступали занятия известные: любование Валечкой, выслушивание теорем, которые у Вали всё равно, что музыка, неторопливое чёркание в тетради, рисование на полях, мобилизация воли по первому требованию с последующей её полной потерей и ленивые самоупрёки. Женя, всегда ответственный Женя, как дисциплинированный человек умирал под этим абажуром, каждый раз без надежды на возрождение.       Благо, Валечка, наблюдая все эти страдания, всё это недостойное поведение, смягчался, сворачивал урок и какое-то время развлекал Женю поразительно бессмысленными из возможных разговорами, отпаивал чаем или, если у самого хватало сил, возвращался к пианино, чтобы играть незамысловатую музыку, тем не менее, спасительную для уставшего ума.       Жене нравился момент вечера, когда расставание ещё не чувствовалось остро, а только деликатно напоминало о себе: вкрадывалось в прекращающийся переливчатый смех, принимало облик Валиного отца, возвращающегося с работы, таилось в тревожном молчании вечерних улиц. Когда, отставив чашку, можно было подняться со стула и курсировать по комнате под неутомимую, но всё же дежурную болтовню — чтобы не почувствовать неловкости от неизменно подступающего «пора». Он любил даже некую неизбежность инициировать свой уход, в этой неизбежности было много самолюбивого мужества.       В последние минуты вечера Валина красота действовала до одури болезненно, хотелось отвернуться, чтобы не видеть её вовсе, но Женя зачем-то набрасывался на неё с самой мелочной жадностью, запоминал в подробностях, чтобы уйти не с пустыми руками. Валя всего этого, конечно, не мог не замечать, но пронзительные Женины взгляды его только забавили. «Женечка, ну чем тебя завлечь другим, чтобы ты не смотрел так на меня?» — спрашивал он, но очень осторожно; в такие моменты он не бросался словами и не давил из себя откровенных насмешек, будто чувствуя, что в Жене пробуждается что-то отчаянное и безутешное.       В коридоре Женю поджидала Листовская, так что, одеваясь, он ещё бодрился и врал об успехах. Она брала у него обещание приходить как можно чаще, следила, чтобы он укутался, произносила какие-то напутствия, но он уже не слушал, а только переглядывался с Валечкой, который в это время стоял обыкновенно молча и в отдалении. Когда Листовская оставляла их, Валя подходил ближе, и они снова молчали, теперь уже не избегая неловкости, а как-то разом в неё проваливаясь. Взгляд у Валечки становился очень ласковый и виноватый, и Женя, пользуясь этим послаблением, подтягивал его к себе. Минуту они обнимали друг друга, отвлечённо и со стыдом, чего не бывало между ними прежде, когда в Жене ещё не угадывалось его помешательство, затем отстранялись друг от друга. Короткий взгляд, суета на половике, скомканное «ну, приходи», и вот уж Женечка в смятении чувств шагает прочь от Листовских.       Если бы Женя мог, он бы заметил, что ночи уже удивительно ясные, безветренные, звёздный потолок улыбается всеми своими неяркими огнями, и пусть только ранняя весна, а воздух уже не пахнет стужей, воздух мягко сообщает скорое цветение полей и долгие визиты солнца. Но у Жени весна своя, своевольная, наступившая раз и навсегда; смены сезонов она не желает, он — тем более.       Он решает: «Приду!» И непременно, непременно. «Пора сворачивать»! Ну нет, это он несусветную глупость выдумал, это ж надо было так, сгоряча... Кому их свидания повредят? Листовские довольны. Математика, конечно, в полном запустении: в одиночку не выправить — горький факт. Пусть же играет без умолку эта поджёванная пластинка. Ты помнишь наши встречи и вечер голубой, взволнованные речи, любимый мой, родной?..