Шрамы

      Шестая, сидя на подоконнике и свесив ноги в открытое окно, болтая ими в воздухе, вглядывалась в затухающий закат на фоне полуразрушенного города. В комнату задувал лёгкий свежий ветерок, на тёмном небе загорались первые маленькие яркие звёздочки, выплыла полная луна.       — Что такое, Моно? — она слышит, как он открывает дверь и своей фирменной поступью входит в комнату. Чувствует, как Моно встаёт сзади неё и шумно втягивает воздух, будто чуя, что рядом опасность. — Что-то на собрании?       — Нет… Совсем нет, — он обвивает её талию руками, кладёт свою голову ей на плечо, что лишь подтверждало, что он врёт.       — А если серьёзно?       Моно молчит, лишь прижимает её к себе чуть сильнее, а через несколько мгновений стаскивает Шестую с подоконника и усаживает на кровать. Их привычка спать рядом ради той самой успокаивающей детской близости отразилась и на их комнате: в углу помещения около печной трубы стояла двуспальная кровать, которую втаскивать на второй этаж оказалось куда тяжелее, чем они думали. На тумбочке стояла керосиновая лампа, зажжённая Моно, и слабо освещала небольшую комнату, заваленную разными вещами, что были распиханы по углам. В воздухе витал сильный запах полевых цветов, что немного приглушал невыводимый запах слежавшейся ткани, за окном слышались «песни» различных насекомых и лягушек с ближайшего пруда.       — Давай осмотрю твои раны.       Шестая в ответ лишь вздыхает, покачивает головой, но снимает с себя футболку, подставляет спину, тем самым разрешая Моно снять бинты, которыми была покрыта вся грудная клетка и частично правое плечо.       — Ты же знаешь, что всё нормально.       — Я должен в этом убедиться ещё раз. Ты же знаешь, чем может обернуться одна маленькая пропущенная ранка.       Моно осторожно притрагивается к ней, но, кажется, она чувствует всеми фибрами души, что с ним совсем что-то не так, от чего нервно сглатывает, цепляется пальцами за её плечи, утыкаясь лбом ей между лопаток. Несколько минут молчит, пытаясь себя успокоить, привести свои мысли в порядок.       — Так, давай я поиграю в гадалку и угадаю, что случилось на собрании? — Шестая знает, что ей ничего от Моно не будет за её наглую морду, поэтому спокойно говорит то, что она хочет. Стоит ему поднять голову, как она откидывается на его грудь и вглядывается в его черты лица. — Наш главнокомандующий в очередной раз назвал нас идиотами, тебя — бездействующим мудаком, меня — агрессивной дурой, и что всем было лучше, если бы нас не существовало? После чего вы там все дружно подрались и разошлись ни с чем, так? — Моно кивает, а она улыбается, осторожно оглаживает пальцами его острый подбородок, выпирающий кадык. — Когда ты научишься не обращать на это внимание? Ты же знаешь, раз нас не выгоняют, значит, мы нужны, кто бы что ни говорил. И ты не мудак, и тем более — не бездействующий.       Он выдыхает, немного наклоняется к ней, клюющее целует в щёку.       — Моно, перестань, — Шестая нервно хихикает, но понимает, что всё обошлось, и он успокоился, треплет его по щеке. — Вы там сильно подрались? Может, стоит обработать раны?       — Ну… — Шестая садится, поворачивается к нему, Моно оттягивает край чёрной майки, на торсе медленно наливался большой синяк. — Разве что синяков несколько.       — Значит, ты в этот раз легко отделался, да? Хорошо, хорошо… — тянется к футболке, но её останавливают, перехватывают руку.       — Раны.       Шестая закатывает глаза, вновь поворачивается к нему спиной. Моно развязывает несколько узелков, распутывая бинты на её теле, снимая их полностью. Под ними скрывается уже заживающая режущая рана от ножа, которую пришлось несколько раз зашивать, потому что все прошлые разы было сделано не совсем аккуратно. На плече ещё одна заживающая рана, в этот раз колющая, прошедшая насквозь, но благо, что не задевшая ничего, что могло привести к осложнению. Моно, осторожно притрагиваясь к её спине, сантиметр за сантиметром проверяя её на наличие хоть малейшего воспаления. Всё чисто, от чего у Моно невидимая тяжесть падает с плеч. Нынче, если верить её словам, только побаливает при резких движениях. Оглаживает её плечи: острые, маленькие, покрытые мелкими бледными веснушками, что из-за своего количества больше походили на большие крупные пятна, нежели чем на веснушки. Она вздрагивает, после улыбается, чувствуя у седьмого позвонка легкий поцелуй. Слишком он сегодня разнежился, но Шестая была не против.       — Давай возьмём ещё какое-нибудь задание и свалим отсюда?       — Только после того, как твои раны заживут.       Касается её старых шрамов, очерчивая их своими сухими узловатыми пальцами. Их было не так много: несколько от пулевых ранений; два от ножевых; одно, особенно крупное, расположившееся на одной из лопаток — содранная раньше до мяса и кости кожа. И это только спина. Всё это напоминает о том, что он вновь и вновь опаздывал, не успевал помогать, спасать от проблем. Но она никогда не злилась на него из-за этого, никогда не осуждала, разве что в шутку. А с Моно раны, как назло, — как с гуся вода. Не только и шрама не останется, в большинстве случаев даже ранения не будет. Конечно, они это утрировали, у Моно так же были свои напоминания о боях, промахах и ошибках.       — Идёт, — она окидывает его взглядом через плечо. — Только не строй такое серое лицо. Всё же хорошо, — берёт футболку, натягивает её обратно на себя, из-за чего Моно отбрасывает от её спины руки, и к нему подступает некоторое разочарование, которое она воспринимает по-своему: — Не беспокойся ты так, сам же видел, что всё почти зажило, можно и без перевязок уже ходить.       — Да, да… — он сжимает губы в тонкую линию, но стоит ему отвлечься, как оказывается подмятым под неё и прижатым к проседающему старому матрасу, который только чудом дожил до этих дней. Она довольно удобно усаживается у него на животе.— Ч-что? Шестая?       Под её чёрными взъерошенными волосами в её таких же чёрных глазах бегали задорные огоньки. Она сегодня, как никогда раньше, в прекрасном, игривом расположении духа и не собиралась Моно оставлять в тени. Шестая раскрывает рот, будто хочет что-то сказать, но замирает и, сильнее вжимая его плечи в кровать, напрягается, вслушивается, устремляя взор куда-то в сторону.       — Съебались оба. Живо, — она оскаливается, цедит сквозь зубы. — Ещё хоть раз замечу вас около нашей двери, то… — она хочет сказать, что собирается сделать с ними, но захлопывающаяся дверь прерывает её. — Идиоты.       — Кто там такой умный? — он задирает голову, пытаясь увидеть противоположную стену и дверь.       — Кристиан и Як, если я правильно рассмотрела их чумазые морды в полумраке.       Моно фыркает:       — Ожидаемо. Только эти дураки могли такое сделать, — он пытается приподняться, но Шестая упорно всё ещё его прижимает, и, предприняв несколько попыток, сдаётся. — Отпустишь?       Она опускает глаза, внимательно осматривая Моно. С каждым годом он всё сильнее и сильнее вытягивался, что иногда пугало Шестую не на шутку, напоминая ей их прошлое, Тощего Человека, который её тогда похитил, кем и мог стать Моно, если бы не порванная временная петля. Но со временем она привыкла к этому, да и сам Моно, чтобы показать, как он не любит то, что сидит внутри него, отказывался от использования своих способностей, а к телевизорам его вообще подпускать не стоило. От Тощего оставалась только отдалённая внешность: рост, острые скулы, немного впалые глаза, прямой нос, сухие узловатые руки. Это отталкивало, но и манило одновременно, согревая Шестую своим родным теплом, добротой.       — Нет.       Моно закатывает глаза, слабо бледно улыбается, расслабляясь и с осторожностью поглаживая её колени. На них расположились два крупных белых пятна — очередные шрамы. Вроде тогда она, разодрав на коленях кожу, не стала дожидаться, когда всё подживёт, а полезла в воду открытого водоёма, где и подцепила какую-то инфекцию. Тогда у неё раны начали гноиться, и пришлось всё это срезать и обрабатывать прямо в полевых условиях. Зато теперь будет помнить о таком всю оставшуюся жизнь. Шестая наклоняется к нему, на какое-то мгновение замирая над его лицом, шаря по нему взглядом. Лёгкая маленькая ссадина с уже запёкшейся кровью на виске. Она усмехается: как с гуся вода ему все эти драки. Моно заканчивает начатое: всё с той же аккуратностью оглаживает большими пальцами её щёки, слабо, будто оставляя ей последний шанс, притягивает к себе и, когда она специально пропускает этот шанс, легко целует в губы, после чего еле заметно прикусывает её верхнюю губу. Шестая умиротворённо выдыхает, в руках сжимает лямки его майки, прикрывает глаза, разрешая ему целовать её вновь и вновь, разрешая ему залезть тёплыми руками ей под футболку, мягко оглаживать бока, касаться подушечками пальцев спины и живота.       Она слышит приглушённый тихий скрип половиц, от чего нехотя отрывается, останавливает Моно, чмокнув в нос, и поднимает глаза к двери.       — Я кому сказала свалить?!