story of a girl

      Среди ценнейших бумаг и рукописей Нефритового дворца есть свиток особо важный. Это распорядок дня Воли Небес Цисин, Нингуан. Дипломатические встречи и аудиенции, рассмотрение предложений и контрактов, принятие жалоб — даже время на дорогу в город из дворца и обратно учтено самым тщательным образом. Нет ни единой минуты, потраченной попусту, ни единого клочка пергамента, не испещрённого чернилами. Только на время с семи до девяти вечера каждого четверга указано одно-единственное дело: переговоры с капитаншей Южного Креста.       Переговоры эти проводятся прямо в Нефритовом дворце, а их итоги никогда ни с кем не обсуждаются. Они уже стали привычным для всех ритуалом. Обычно Нингуан приказывает вынести на обзорную площадку два огромных кресла и столик, принести чаю и доску для шахмат. На этих переговорах с ней нет ни помощниц, ни служанок — хотя обычно они толпятся услужливо за спиной, готовые принести чернила, очинить перо, подать отчёты и записи.       Удивились ли бы помощницы Нингуан, узнав, что доска для шахмат остаётся нетронутой, а до дел разговор никогда не доходит? Может быть и нет. Они давно заметили, как светлеет лицо их госпожи, как на её губах появляется улыбка, стоит стрелке часов приблизится к семи. Как госпожа будто чувствует, что Бэйдоу сходит с каменной платформы во дворец, знает о её прибытии раньше, чем она успевает громко пожаловаться: «Вам стоит поработать над скоростью этой штуковины! Бьюсь об заклад, я бы быстрей добралась сюда верхом на черепахе».       Бэйдоу нет нужды повторять это из раза в раз — но жалоба стала частью ритуала, и она не против повторять её снова и снова. Служанки поддерживают эту игру, старательно кряхтят, таща вдвоём тяжёлый меч к оружейной стойке, и кланяются, когда Бэйдоу, не спрашивая дозволения, идёт к своему излюбленному креслу.       Нингуан всегда приходит ровно в семь, бросая все дела, какими важными бы они ни были. Двери за ними закрываются, начинает работать приколотый к одному из кресел талисман тишины — и о том, что происходит дальше, остаётся только гадать. Никто не знает, что второе кресло остаётся пустым. Что Нингуан охотно садится Бэйдоу на колени, позволяет ей вынуть заколку из сложной причёски, даёт в руки свой любимый гребень и слушает краем уха морские байки. Нингуан никогда не расспрашивает, не приказывает; молчит, давая отдых охрипшему голосу, вытягивает ноющие ноги. Туфли неряшливо лежат у кресла, на столик отправляются перчатки и украшения. Нингуан редко говорит в эти вечерние встречи. Ей больше нравится слушать.       Гребень мерно ходит по длинным волосам, пальцы Бэйдоу перебирают золочёные закатом пряди. Её хрипловатому голосу вторит шелест листвы. Прикрыв глаза, Нингуан представляет, что она на корабле, а вокруг — бескрайний океан. Ей нравится воображать просоленный воздух, натянутые ветром паруса и крепкую фигуру Бэйдоу у штурвала. Куда плывёт этот корабль, ей не важно. Нингуан знает: покуда Бэйдоу выбирает путь, ей не о чем беспокоиться. Можно расслабиться, прикрыть глаза, вздремнуть немного…       — Давным-давно, — говорит Бэйдоу мягко, как рассказывает детям на пристани морские байки, — жила-была в Ли Юэ одна девочка. Отец её был рыбаком, а мать торговала цветами. Детство её прошло среди лодок, матросов и сетей. Плавать она научилась раньше, чем писать и считать. Ей нравилось собирать с матерью колокольчики на диких скалах, срезать ночью раскрытые бутоны лилий, но ходить с отцом в море на парусной лодчонке всё же было самым любимым делом.       Волосы Нингуан всегда идеально гладки. Ни одной топорщащейся прядки, ни одного непокорного волоса. Но Бэйдоу всё равно долго не откладывает гребень. Ей, что никогда не любила возиться с причёсками, нравится плести Нингуан косы. Без лент и заколок они быстро рассыпаются по плечам, слишком тяжёлые и густые, но Бэйдоу это только на руку: можно начать собирать ещё одну, и ещё, и ещё.       — Девочку не заботило, что у неё не было красивых платьев, что ей не покупали сластей и заколок. Да и вязать под присмотром матросов морские узлы казалось делом куда более интересным, чем играть в чаепития и плести венки. Но всё же она была ребёнком и, пусть не просила у родителей дорогих подарков, втайне завидовала тем детям, что хвастались своими игрушками. Многие её друзья были такими же. Беспризорники, пятые, восьмые сыновья бедных семей, они клялись, что купят гору сластей, воздушных змеев и расписных фонариков, когда вырастут. Она тоже пообещала, что раздобудет желанное… Да не просто такое же, что видела у богатых сверстниц, а в сто крат лучше.       Бэйдоу перекинула тяжёлую гриву Нингуан через плечо, открыла белую шею и коротко прижалась к ней губами; обветренными, холодными. Та довольно запрокинула голову, чтобы ей было удобней, но вскоре отстранилась: мол, продолжай историю, раз уж начала. «Поняла, сама виновата, в следующий раз без историй», — понятливо хмыкнула Бэйдоу и положила руки ей на плечи, принялась разминать окаменевшие за день мышцы. Гордой стати и поднятой голове Нингуан завидовали многие, но мало кто думал о том, как тяжко даётся эта идеально ровная спина и расправленные плечи.       — Были три вещи, которые девочке хотелось так нестерпимо, что живот сводило от зависти. Игрушечный кораблик, как те, что запускали на мелководье мальчишки. Аметистовый кулон, как у дочки владельца чайного дома. И куклу, что она как-то раз увидела на прилавке. О, что это была за кукла! Фарфоровая, с белым чистеньким личиком и глазами из цветного стекла. У неё даже пальчики были как настоящие, и одежда тоже — золочёные туфельки, длинное шёлковое платье. Волосы до пят, белые-белые, мягкие даже на вид. Словом, мечта. Кукла была так хороша, что девочка частенько бегала любоваться на неё. Она не просила родителей купить игрушку — знала, что это всё блажь и пустая трата денег, что она всё равно побоится брать такую красавицу в руки. Мало ли, запачкает личико, поломает хрупкие ручонки, порвёт шёлковые одежды? Знала, но всё равно расстроилась, когда кукла пропала с прилавка. Наверняка её подарил своей дочери какой-нибудь богатый господин.       Голос Бэйдоу убаюкивал, а руки были такими сильными и ласковыми, что Нингуан таяла под ними. Ей казалось, что она вот-вот уснёт, разморенная теплом и прикосновениями, но железная выдержка помогала удержаться на границе сна и неги. Она уже знала, чем закончится история, догадаться было проще-простого. Но всё же хотела дослушать.       — И что же было потом? Получила ли девочка свои игрушки?       — О, конечно, — мурлыкнула Бэйдоу, позволяя себе нотки самодовольства и гордыни в голосе. — Она выросла, стала знаменитой морячкой, а после — капитаншей собственного корабля. Когда-то она восхищалась статью галлеонов, что причаливали к пристани, завидовала изящности мальчишеских игрушек, а теперь стоит за штурвалом флагмана огромной флотилии, а корабль её называют самым прекрасным, что когда-либо правил местными водами.       Бэйдоу положила голову Нингуан на плечо. Её слова отдавались вибрацией на голой коже, а руки так естественно легли на талию, будто там им было самое место.       — И фиолетовый аметистовый кулон у неё тоже есть: да такой, что не купить, не найти ни в одной лавке. Ведь никакой ювелир не может вложить в камень силу и мощь молний. Но её камень подарен самими богами, и в нём покоятся гроздья гроз, море штормов, подвластные её воле.       — А что же с куклой? — спросила Нингуан лениво, когда Бэйдоу замолчала, обняв её со спины. Она могла бы поспорить, сказать, что даже глаз Бога согласятся продать, главное — заставить человека назвать цену. Цена, по твёрдому убеждению Нингуан, была у всего на свете, просто иногда ей оказывалась не мора и не драгоценные камни. Но ей не хотелось спорить, разрушать этот тёплый вечер. Ему ценой были отложенные дела и недовольные торговцы да дипломаты, ждущие её визита. Мимолётное удовлетворение от выигранного спора даже рядом с этим не стоит.       — О, это отдельная история. Девочка выросла, стала женщиной и уже почти позабыла про свою зависть, пока однажды не встретила такую красу, что желанная кукла казалась дешёвой поделкой. Да и как можно сравнивать фарфор с этой белой кожей, цветное стекло с рубинами глаз, льняные нитки с волосами, что нежней самого драгоценного шёлка?       Усмехнувшись, Нингуан откинулась спиной на чужую грудь, положила голову на плечо, позволяя заглянуть в глаза — вот, любуйся, раз тебе так нравится. Судя по взгляду Бэйдоу, нравилось ей неимоверно.       — Никакая кукла не чета такой красоте. К тому же, все куклы, даже самые дорогие, полы изнутри. Только и могут, что хвастать платьем и туфельками. А в этих золотых глазах женщина видела силу и ум, что ценней любого наряда.       Короткий поцелуй в щёку, рука, скользнувшая по рёбрам к золочёным застёжкам платья… Солнце садилось в море, ложась на лицо Бэйдоу топазовым отсветом, окрашивало радужку не скрытого повязкой глаза в глубокий винный цвет. История совсем перестала заботить Нингуан: куда больше её интересовала ладонь Бэйдоу, лежащая на её бедре, но из природной вредности она спросила:       — И что же? Получила ли девочка свою куклу?       — И да, и нет, — с хрипотцой ответила Бэйдоу. Осторожно коснулась губами голого плеча, расправилась с застёжками, позволила руке нагло залезть под одежду, коснуться груди. — Куклу можно купить, забрать с собой, а эту красу — нельзя, и богатый дом у неё свой, а чужого ей не надо.       — Но тебе позволено в этот дом приходить. Как же тебе повезло, — усмехнулась Нингуан и, повернувшись на коленях Бэйдоу так, чтобы быть с ней лицом к лицу, положила ладони ей на щёки. Без перчаток и тэккокаги ей было непривычно, всё казалось слишком ярким на ощупь: обветренные тёплые щеки, мягкие волосы, упрямый жёсткий воротник, который проще разрезать, чем отстегнуть.       — Сама до сих пор не верю, что мне выдалась такая удача, — без сомнений согласилась Бэйдоу и, запустив руки в чужие волосы, притянула Нингуан к себе в поцелуе.       Ох, как же ей повезло.