Ты умеешь танцевать?

Рэки с задумчивым видом кусает пластырь на своем пальце из дурацкой привычки, — у Рэки вообще все привычки дурацкие, но Ланга любит каждую из них, потому что, ну, это же Рэки, как можно не любить что-то, что связано с ним? — разглядывает мелкие камни на асфальте. Даже не говорит ничего, и Лангу это в какой-то степени пугает, потому что Рэки, который не болтает без умолку о всякой чепухе или скейтбординге, невольно заставляя Хасэгаву вслушиваться в очаровательный звук его громкого, энергичного голоса, — к беде. Уже беда или хотя бы разрыв шаблона. Ланга тоже молчит. Он вообще говорит не так часто, и всех это вроде устраивает, — Рэки уж точно — но сейчас молчит скорее напряженно, следуя то ли интуиции, то ли тактике общения с Рэки: ждать, пока Рэки скажет сам, потому что (Ланга в этом, конечно, не до конца уверен — в людях он совсем не разбирался) Рэки из тех людей, что не могут долго молчать о чем-то. А если и молчат, то это выливается как минимум в Армагеддон. — Ланга, — наконец спрашивает Каян, переставая грызть пластырь. Ланга мимоходом думает, что конкретно от этой привычки Рэки стоит отучить — подхватит заразу какую и умрет, не дай Боже, и останется Хасэгава совсем один. — Ты умеешь танцевать? Ланга непонятливо хмурится. Армагеддона не будет, потому что танцы — пустяк в сравнении с тем, через что они прошли, через что прошел Рэки, не рассказывая о своих переживаниях, но… танцы? С чего бы это? — Ну, вальс или типа того? — почти сразу добавляет Рэки взволнованно. — О, — тянет понятливо Хасэгава и кивает. — Мама учила меня вальсировать. Ты что, на танцы перейти решил? Рэки фыркает: как же! Трет пальцем нос, молчит какое-то время. Ланге становится любопытно. — Да нет. Просто я по телику видел, и это вроде красиво и все такое… и вот, ну. — он улыбается, немного неуверенно, но по-прежнему тепло, и Ланга в очередной раз думает, что выполнит любую просьбу этого чуда просто за то, что он рядом. — Научишь? Это вроде весело. «И романтично,» — думают оба одновременно, но вслух не произносят. Незачем. Их отношения — не романтика. Хотя нет, определенно она, только… особенная — не как в фильмах и сопливых романах, без свиданий на крыше и баллад о любви. Их романтику понимают только они вдвоем, и больше не надо, это — на двоих, и они не готовы этим делиться. Ланга кивает. Мысль о вальсе с Рэки теплом растекается под ребрами, впитывается в кровь. Он встает и хочет помочь подняться Рэки, просто чтобы подержать его за теплую мозолистую ладонь, коснуться пальцев, ненароком поправить пластырь — Рэки был таким невероятным, необъяснимым и по-особенному великолепным, что его хотелось трогать вообще всегда, слиться с ним воедино, чтобы он всегда был рядом, но Рэки энергично вскакивает на ноги самостоятельно, одергивает кислотную безразмерную толстовку, одну из множества тех, что он обычно носит, Рэки, если честно, модная катастрофа, но представить его в чем-то другом не получается; Ланга едва сдерживает разочарованный вздох. Он подходит ближе, на ходу вспоминая, что вообще нужно делать, чтобы телодвижения хоть отдаленно напоминали какой-нибудь из видов вальса. Думает — придется объяснять. — Просто представь квадрат под ногами — мы будем двигаться в нем, — начинает Хасэгава; окончание его лекции случается еще до ее начала: — Повторяй за мной, окей? Думает — ладно, объяснять не придется, но они, черт возьми, наверняка запутаются в ногах. Он берет ладонь Рэки в свою, переплетая их пальцы (это необязательно, но Рэки можно об этом не говорить; Рэки знает, он ведь видел, как танцуют), а второй ладонью хватается за толстовку Каяна в районе талии, поначалу испытывает неловкость, но танцевать на расстроянии двух шагов друг от друга — неудобно. А еще хочется потрогать Рэки, ощутить тепло его тела даже через ткань толстовки, поэтому Ланга притягивает его ближе. Рэки хватается за его плечо и Ланга старается игнорировать то, как ненавязчиво отчаянно это было. Ланга делает шаг вправо, — неторопливо, чтобы не сбивать с толку, — Рэки повторяет за ним, сосредоточенно разглядывая их ноги. Ланга делает шаг другой ногой — теперь назад. Рэки делает шаг вслед за ним, только вперед, ставит ноги так, чтобы носки их кроссовок соприкасались. Просто потому, что так они стоят близко-близко друг к другу; Ланга чувствует аромат шампуня Рэки, жалеет, что они практически одного роста — он мог бы уткнуться носом в рыжую макушку, но макушка высоковато. Ланга делает еще шаг, таким образом, что ноги оказываются в одном месте, Рэки зеркально копирует каждое его движение; Хасэгава почему-то думает, что они очень похожи сейчас: он, Ланга, так же смотрел и запоминал каждое движение Каяна, когда он учил его кататься. Не столько даже из желания научиться, сколько из желания глядеть, не отрываясь. Они опять повторяют шаги, медленно разворачиваясь; у Рэки такой сосредоточенный вид, что Ланга не сдерживается — хохочет, нелепо ткнувшись лбом в чужое плечо. Рэки сопит почти обиженно, — Ланга даже почти ему верит — а потом подхватывает его смех. Ланга в очередной раз понимает — смех Рэки лучший звук на свете, он готов слушать его вечно. Даже если Рэки иногда нелепо похрюкивает, ударяя себя ладонью по бедру. Ланга любит любого Рэки, а Рэки любит любого Лангу, и им не обязательно говорить это вслух — нет нужды. Они и так это прекрасно знают. — У меня уже хорошо получается, да? — интересуется Рэки с той самой своей интонацией, которая не позволяет отказать ему. В конце концов, они еще не упали и не оттоптали друг другу ноги, а значит Рэки действительно молодец и быстро учится. Хоть бы в танцы не пошел вместо скейтбординга. Хотя, пожалуй, ничего не может идти хорошо слишком долго. Рэки путается в ногах, отвлекшись на что-то, и падает, решительно потянув Лангу за собой. Ланга не против упасть, потому что он, вообще-то, упадет на мягкого и теплого Рэки, с которого вставать совсем не хочется, а вот сам Каян больно стукается головой об асфальт. Ланга запоздало думает, что стоило бы заниматься на траве — там хоть падать не больно. Рэки недовольно кряхтит, спихивает с себя Хасэгаву на асфальт. Тот даже возмутиться не успевает: Каян устраивается на жестком асфальте поудобнее и кладет голову на плечо канадца. Они какое-то время молчат, уставившись в розовеющее закатное небо, в причудливой формы облака и кроны деревьев. В Окинаве необычайно красиво, а в это время суток — особенно; тишина спокойная и уютная, им не о чем разговаривать и так даже лучше. Рэки перекидывает руку поперек груди Ланги, потираясь щекой о его плечо. На асфальте жестко и неудобно, мелкие камешки колят спину, но им комфортно вот так и совсем не хочется вставать. — Так почему именно вальс? — лениво интересуется Ланга, прикрывая глаза. — Хотел тебя коснуться, — честно отвечает Рэки, весело фыркая. — Но на танцы мы не перейдем. — Определенно.