огни & ожоги

Первое, что он видит — слёзы. Тсуна почти падает коленями на пол и ловит на шею кольцо тонких рук. Протяжное «папа» всхлипами оседает в плече. — Ну-ну, — мозолистая ладонь мягко хлопает по тёмной макушке. — Я ведь вернулся, Хироми. Тсуна гладит её по маленькой дрожащей спине и поднимает глаза на Хару, шагающую в глупых тапочках с улыбкой на лице. Его не было четыре месяца. — Мы скучали. — Я тоже. Он целует Хироми в лоб, когда она отходит после истерики и утирает слёзы, икая. Берёт её на руки, обещая, что останется. Не уйдёт. Хару целует его в щёку, совсем рядом с губами, как в юношестве, тянет под локоть в глубь дома. Её длинная зелёная юбка ушита узорами, а пальцы с запястьем — в пластырях. Хироми — немного проблемный ребёнок, копия отца с его неуклюжестью, помноженной на два. При ней Хару никогда не рассказывает ему о причинах ожогов, царапин и ссадин. Но наедине, когда дочь уже спит, они сидят на кухне, плечо к плечу, и пьют улун. — Хотела сама налить себе чай, — жена нежно улыбается, проводя по месту, где почти заживший ожог до сих пор покалывает. — Пыталась покормить птиц. Подскользнулась. Хару обводит на своём теле последствия невезучести Хироми, что в последний момент перехватывает на себя. Она защитит её и никогда не осудит, никогда не привьёт ей чувство вины за неудачи. Хироми обделила любовью Фортуна, но Тсуна с Хару обязательно восполнят этот недостаток своей. — Спасибо, — он перехватывает её тёплую руку и целует поверх пластыря с картинками. Что в школе, что сейчас — она такая же. Безразличная к чужому занудному мнению, яркая, сияющая, не позволяющая никому сказать плохого слова её семье. Не позволяющая глупым стериотипам прокрасться в их идиллию. — Будь спокоен, Тсуна, — Хару цомкает его в мягкую отросшую чёлку. Уверяет: она справится, даже если его долго нет рядом. Её поддержка спасает, не даёт ему утопиться в вине за то, что он оставляет семью. Тсуна обещал себе ещё в детстве, что никогда не станет таким, как отец. Не будет заявляться домой раз в пять лет и вызывать к себе лишь отвращение. Да, ему было трудно. Да, он был главой CEDEF.  Но сейчас Тсуна — босс Вонголы, и это не оправдание. Он умрёт, но выкроит час посреди войны, чтобы прочитать Хироми сказку на ночь и уложить её спать. Чтобы укрыть уснувшую Хару пледом и помыть посуду. В этом часе посреди войны — жизнь. Настоящая, та, о которой он мечтал, та, которую он любит. Жизнь Савады Тсунаёши, его чудаковатой жены и плаксы-дочки. Прекрасная жизнь. Когда он не дома, не в Намимори, ему ежедневно приходят сообщения от Хару с сердечками, стикерами и фотографиями Хироми. Тсуна печатает все, при каждом удобном случае показывая Хранителям и Реборну. — Хироми — моя дочка, невероятно, правда? Она такая замечательная, и хорошая, и чудесная, и милая! Его зовут стереотипным папашей из телешоу, смеются, улыбаются, фыркают. На лице Тсуны радость. Тёплая и редкая. На лице Десятого кровь. Холодная и тёмная. Он стирает её рукой, облачённой в перчатку, и щёлкает пальцами. Загорается пламя. Хироми боязливо, но заворажённо наблюдает за бенгальскими огнями в руках матери. Искры сыплются на землю, потрескивают. Хару улыбается широко и подзывает поближе, обещая, что всё будет хорошо. — Огоньки совсем не страшные, смотри! Она сглатывает и делает шажок вперёд, держит кулачки у груди. Хироми — копия Тсуны. Пламя гаснет. Десятый сжимает руки на груди, цепляясь за рубашку. Вдох. Выдох. Час посреди войны отдаётся человечностью.