В мире теней, где мы с тобой

      Боруто думал. Впервые в его жизни настали такие тяжелые, задумчивые времена. Ромб на ладони саднил, правый глаз пульсировал, дыхание спирало.       Он безвольной куклой лежал на полу, не понимая, что чувствовать. В чем он прав, в чем нет. Куда двигаться дальше, если все дороги перекрывал Момошики. Или, возможно, он был просто частью этих дорог.       Мысли плавали дальше. Семья. Друзья. Может, он действительно слишком много отдавал им, чтобы потом остаться ни с чем. Может, он много себе надумал, слишком давал волю эмоциям, не считался с другими.       «Но они не имели права изводить меня своим холодом. Не имели права учить меня таким образом. Не имели права говорить мне, что делать и как относиться к тому, что для них было отвратительно».       «Ты оставил их. Ты эгоист. Ты решил убежать от проблем — убежать от себя. Ты не подумал о том, как они будут себя чувствовать, когда обо всем узнают?»       «А они подумали о том, что буду чувствовать я, когда семья найдет более достойного кандидата на роль старшего сына, а друзья решат испытать мои нервы на прочность, говоря обо мне такую грязь?»       Дверь приоткрылась. Мягкий красный свет проник в щель. — Паршиво, когда приходится торговаться с самим собой.       На пороге комнаты стоял Момошики. Боруто сглотнул. Этот безумец… Как же так обернулось, что и он, и этот Ооцуцуки выжили? Мальчишка прекрасно помнил, как провернул тот огромный расенган, полностью испепеляя врага. Прекрасно помнил, как кожа правой руки едва не обуглилась от такого напора чакры. Прекрасно помнил его расслабленный, испытывающий взгляд, когда он явился к нему в подсознание.       Странно. До недавнего момента Боруто едва ли мог здраво мыслить и что-либо вспомнить. В голове извечно фонило мыслями о деревне. О том, как тяжело было жить, осознавая, что ты больше не имеешь роли. Что ты не больше, чем пятно на репутации семьи.       Сейчас в мыслях впервые за долгое время начался штиль. Ками, как же это было прекрасно. У него даже сбилось дыхание, но он смог выдавить из себя жалкое: — Ты… Почему ты здесь? Почему я здесь?       Взгляд Момошики, до этого казавшийся строгим, неожиданно смягчился. Он сел рядом, плавно опускаясь на колени, и посмотрел ему в глаза.       Боруто был уверен, что увидел в его практически белых глазах свое отражение. Увидел свои спутавшиеся, местами побелевшие волосы, свои искусанные губы, темные мешки под глазами, чуть впалые щеки и мертвенно-бледную кожу. О, Ками. Как же он был жалок. В горле встал ком. — Ты не жалок. У всех бывают… сложные времена. — Момошики провел по его волосам рукой, и, чёрт, Узумаки не знал, что за магия или техника способны на такое, но его волосы тут же распутались и рассыпались по лицу, как если бы он только что вышел из душа. Рот непроизвольно открылся от изумления.       Он сейчас пытался его… утешить? Он? Тот, кто едва ли не погубил целую деревню? Кто уничтожил и поглотил своего же соклановца? Кто желал смерти его отцу, наставнику и ему самому?       Момошики скривился, но почему-то продолжил молча смотреть на него, будто его вовсе не интересовала его потрёпанная, местами и вовсе убитая оболочка. Ему было интересно другое.       Правую руку обожгло. Карма запульсировала, тут же расползаясь по всей правой руке, будто змей-искуситель. Боруто вскрикнул, сжимая трясущуюся руку до боли.

Что это, чёрт возьми, такое?

      Однако, как только Момошики невесомо коснулся его лба своей ладонью, все тут же прекратилось. Мальчишка вздрогнул, почти отшатнулся, но застыл каменным изваянием. Жжение постепенно исчезало, оставляя после себя ощущение, будто руку исполосовали глубокие, широкие шрамы. — Твой «брат» думает, что может преуспеть в твоих поисках, используя твою карму как ориентир. — Боруто наблюдал, как Момошики приблизился к его вытянутой руке и обдал её своим дыханием. Холодным, как ночной ветер. Кожа покрылась мурашками.

      Он не человек. Он даже дышит холодом.

      Боруто поморщился, чувствуя, как тело ослабевает. Его чакра утекала сквозь пальцы — черные полосы зашевелились, возвращаясь назад и вновь превращаясь в неприметный ромб на ладони. Боруто пошатнулся, но его подхватили сильные руки Момошики, который незамедлительно понес его… прочь из комнаты?       Честно, он уже начинал это порядком ненавидеть. То, каким слабым он становился, то, как вечно падал в обморок, ослабевал и впадал в беспамятство.       Мальчишка обречённо откинул голову на грудь мужчины, туда, где должно было биться сердце. Должно было.       Момошики шел молча, изредка возвращая взгляд на изможденное лицо своей ноши. Его хватка была такой, что не выберешься — как ни пытайся, но при этом отчего-то угрозы от его действий не ощущалось. Боруто в принципе не понимал, куда делась его убийственная аура. Куда резко исчезла его самодовольная, эгоистичная, садистская натура?       Он окончательно потерялся. Что чувствовать к тому, кто единожды уже умер от его рук? А умер ли? Как не прискорбно, на трупа сейчас походил только Узумаки.       Воздух из лёгких выбил внезапный скачок. Момошики взмыл в небо так же неожиданно, как и остановился, паря над тернистым лесом, среди которого было видно только одинокий домишко. От прохладного, хлесткого ветра у Боруто неприятно защипало глаза, но как же легко стало дышать. — Смотри, дитя. Сейчас ты далек от того, кем был до этого. Сейчас ты уже не Боруто Узумаки, и даже не Хьюго. Ты Ооцуцуки. Ты все думал, почему я и ты ещё живы. Тебе мой ответ: умрёшь ты — умру я. Моё тело — то, что воссоздано из твоей чакры, а твоё тело — сосуд для моей сущности. Ты — часть меня, я — часть тебя. Отныне и вовек. От меня ты никуда не убежишь и умереть не сможешь, пока я не позволю, а я не позволю, — его глаза, неотрывно смотрящие на растерянное и с каждым словом все более ошарашенное лицо, опасно сузились, а губы изогнулись в подобие улыбки. Боруто готов был поклясться — он бы точно покосился и упал, не держи его Момошики на руках. — Сейчас ты этого не поймёшь, но вскоре осознаешь. Человеческого в тебе теперь не больше, чем во мне. Ты все гадал, почему ты так эмоционально на все реагировал, почему как будто проходил каторгу из всех самых ненавистных эмоций и ощущений, а сейчас резко охладел. Я тебе отвечу… вновь. Из тебя выходило все человеческое. Отторгалось твоей новой сутью. Твои друзья и семья послужили катализаторами. Они чувствовали, что ты теперь другой. Отрицай это сколько хочешь, но как ни пытайся — от правды убежать не получится. Как и от того, что мы теперь связаны. И я слышу все, о чем ты думаешь, — он почти ласково провел свободной ладонью по вмиг побледневшей щеке. Боруто посмотрел на землю — не было видно ни души. Он не знал, чего он хотел больше: убежать как можно дальше или все же поверить Момошики и перестать убегать. Его слова были правдоподобны — сейчас он действительно охладел настолько, что даже мысли о семье почти никак не отзывались в нем. Это было невозможно. Это было не по-человечески.

Но не было чуждо его новой натуре.

      Взгляд его некогда ярких голубых глаз помутнел. И, возможно, Момошики это заметил, так как лицо его исказилось в непонятной эмоции — не то раздражении, не то смирении. Он притянул его ближе к себе, и Боруто едва успел опомниться, как они неожиданно полетели вниз. Вцепившись в белоснежные одежды, мальчишка неотрывно смотрел на расслабленное, даже как будто довольное лицо Ооцуцуки, и готов был сыпать самыми грязными проклятиями, но не успел — они плавно влетели в окно и оказались во все той же знакомой комнате.       Отпускать его Момошики не спешил — наверняка знал, что стоит ему отойти, как Боруто тут же встретится носом с полом, оттого как-то по-своему заботливо прижимал его к себе, давая возможность ногам привыкнуть к твердой поверхности. — Запомни главное, дитя. Вреда я тебе не причиню, у меня нет для этого мотивов. Все, что ты помнил до этого, теперь не больше, чем отголоски прошлого. Твое сознание вплелось в мое, и теперь, хочешь ты этого или нет, я буду рядом с тобой, — он заглянул мальчишке в глаза, и, о Ками, этот взгляд пробирал до мурашек. До самых костей. Это слепое благоговение, сострадание, милосердие… Понимание. Он видел всё. Он знал всё.

      Он как никто другой знал, кто такой Боруто Узумаки.

— Ооцуцуки.       Боруто вздрогнул от этого проникновенного голоса, прозвучавшего как будто в самом подсознании. — Теперь ты — один из нас. Ты — Ооцуцуки, — Момошики сделал шаг назад. — Вскоре ты примешь это. И твое тело начнет меняться. Впрочем, процесс уже начался. — Он задержал взгляд на белоснежных прядях, выделяющихся из копны блондинистых волос, и усмехнулся. Глаза как-то слишком по-доброму сузились.       И Боруто понял, что он окончательно попал. Что смерть была бы для него слишком лёгкой наградой.