Это не было так уж сложно

      Это не было так уж сложно, правда.       Начать красить волосы в розовый. Замешать какую-то ядерную смесь веществ и утопить в ней волосы до самых корней, чтобы они стали совершенно бесцветными. Чтобы даже воспоминаний о настоящем цвете в них не осталось. А потом нанести новую смесь – мягкую, нежную незнакомку, вторгающуюся в необитаемые владения, уже не имеющие своей истории, но готовые писать ее заново. В розовый цвет приходится погрузиться, чтобы принять его полностью и чтобы он принял тебя. Пустить эти нежные ручейки плавленой карамели, едва уловимо пахнущие клубникой, во мрак своей холодной души. Дать им пропитать себя. Это было, на удивление, даже практически неощутимо.       Начать носить яркую, нежную одежду, почти кукольную. Вести себя, как живая кукла. Постоянно видеть вокруг себя эти яркие неоновые или пастельные тряпки, сочетать несочетаемое, надевать их так часто, чтобы они буквально засели в боковом зрении, отпечатались на радужке, бесконечно кружась затем каруселью в беспокойных снах. Стать привлекательным, ярким, буквально кожей источающим это нежное сияние, этот запах карамели, чарующий или сбивающий столку людей вокруг. Эта одежда стала его частью, его плотью, его оболочкой, скрывавшей изнаночную сторону его души.       Научиться всегда улыбаться и смеяться на людях. Постоянно. Лучиться улыбкой – настоящей, не обманкой. Обманку быстро раскусят. Искренняя улыбка – искусство, которым он овладел в совершенстве. Искусством слова и голоса необходимо было овладеть тоже. В нем прежде всего должны видеть ребенка, наивного юношу, наслаждающегося каждым днем своей жизни, в меру любопытного, шутливого, привлекающего внимание и довольного этим. Его голос должен источать мед, слова должны рассыпаться леденцами, дыхание должно быть рассыпчатой и легкой сахарной пудрой.       Научиться ходить с высоко поднятой головой, смело и задорно смотреть в глаза другим людям, невзирая на собственный невысокий рост. Сделать его своей привилегией. Научиться отрываться от земли, двигаться легко и воздушно, словно ребенок, смотреть на мир широко раскрытыми глазами. Не столько впитывать, сколько излучать, дарить себя окружающим, изливать на них потоки плавленой карамели, посыпать их сахаром и поглощать. Поглощать.       Да, это было не сложно. Более того, это, кажется, всегда жило в нем. Все это всегда было частью него самого, только скрывалось где-то глубоко, было, собственно, его изнанкой. А потом оно обрело свободу, оно пригодилось, оно выплеснулось наружу – и началось его время. Да, оно всегда было внутри его души и ему никогда от этого не избавиться. В нем всегда будут его тьма и его яркая маска – соперничающие или сотрудничающие друг с другом. И избавляться от них он не собирался.       Такой фальшиво-искренний смех. Такая наигранно-реалистичная улыбка.       Рамуда прикусывает зубами леденец, чтобы случайно его не выронить. Пальцами медленно растягивает в стороны свои сладкие липкие губы. Пристально смотрит в зеркало, не отводя взгляда от собственных глаз по ту сторону. Подхватывает леденец языком, чуть запрокидывает голову – и смеется. Звонко и весело, но как-то натянуто. А в глазах у него пустота. Он смеется, пока хватает воздуха в легких, а потом…       Получает легкий, но ощутимый шлепок по спине, отшатывается вперед и замирает, кидая удивленно-испуганный взгляд в зеркало. Две темные тени вырастают за его спиной, почти неразличимые в скудном свете ночной лампы. Вцепившись пальцами в края холодной раковины и сомкнув губы вокруг едва не выпавшего леденца, Рамуда в течение двух бесконечно долгих мгновений вглядывается в эти знакомые силуэты, а потом слышит мягкий насмешливый голос.       – Сколько раз говорить тебе, чтобы ты не смеялся с конфетой во рту, м? Подавишься ведь когда-нибудь.       Гэнтаро выходит из тени и мягко улыбается ему – и Рамуда тут же расслабляется, улыбаясь в ответ. Дайс делает шаг вперед почти одновременно с Гэнтаро, склоняется к левому плечу Рамуды, вглядывается, глупо нахмурившись, в его лицо – то, что отражается в зеркале.       – Да ты, никак, совсем крышей поехал, а? Чего хохочешь тут один в темноте?       – А вы правда хотите знать? – оборачивается к ним Рамуда и смеется легко, без намека на недавнюю натянутость. – Говорить и смеяться с конфетой во рту – это тоже искусство.       – Искусство? В каком смысле? – корчит непонимающую морду Дайс, а Гэнтаро отзывается на это лишь тихим и, кажется, понимающим за них обоих смехом.       Рамуда чуть медлит, разглядывая своих товарищей в этом бледном, почти лунном свете лампы, а потом с громким хрустом раскусывает леденец во рту и за руки увлекает их обоих прочь из полумрака холодной ванной.       – Не грызи их так, зубы попортишь! – звучит из-за двери удаляющийся голос Дайса.       …Видел ли кто-то из них, каким был взгляд Рамуды еще минуту назад? Неважно. По крайней мере, оба они точно видели, какими его глаза были сейчас. Светлыми, прозрачными, полными идей и смеха и освещающими тьму только для них двоих.