Кровь

      — Не надо! Само пройдёт! — Зенитсу отдёрнул протянутую ему руку с салфеткой, прикрыв лицо рукавом олимпийки и отведя взгляд в сторону.       Он хотел казаться взрослым, серьёзным человеком, потому часто не принимал сторонней помощи. На деле же Зенитсу ещё тот ребёнок, причём с играющими гормонами и со всем из этого вытекающим. Вредность не позволяла ему признать, что он в чём-то слаб; вернее, он знал, что он слабак и неумёха, но в глазах других хочется выглядеть выше. И сейчас ему как нельзя кстати пришлась бы эта жалкая салфетка; марать руки кровью желания нет. Как и нет желания уступить.       На куртке остался красноватый след, который уже ничем нельзя было вытереть. Зенитсу тошнило от вида крови, а понимать, что она течёт из его носа ещё противнее. Надо же было умудриться так словить мяч. Ещё и нос сводило от рези.       — Да бери уже, — голос, обычно переполненный злобой, не вызывал у него теперь такого отторжения, как вызвал бы в любой другой ситуации. Зенитсу наконец поднял глаза и встретился с презрительным взором, тут же его сильнее расстроившим. — Не хватало, чтоб ты здесь ещё помер.       Кайгаку приходился ему сводным братом. Правда, не совсем сводным — скорее, приёмным. Тем не менее Зенитсу терпеть его не мог: он был словно отражением всего плохого, что бывает в старших братьях, благо не самым худшим. На людях он мог с ним любезничать, говорить, как он хорошо себя ведёт и какое он золотце... А дома бесконечная ругань и угрозы взяться за ремень. Просто Кайгаку не может портить себе репутацию, а то уволят. Он же учитель.       Когда дедушка был жив, Зенитсу было гораздо легче справляться с нападками старшего и не замечать его. Но после его смерти единственный «родственник», оставшийся у него, был Кайгаку, сразу забравший его под опеку. Впрочем, ужасно жить Зенитсу не стал — он лишь начал чаще обращать внимание на то, что раньше было не таким явным. Сейчас их некому разнять в случае ссоры, некому поддержать Зенитсу после услышанных оскорблений, никто не помогает в учёбе. Он сам по себе.       Редко Кайгаку относится к нему так, как должны относиться в нормальной семье. Даёт карманные деньги, не позволяет хулиганам издеваться над ним. Но этого мало, чтобы назвать его старшим братом. Он просто хочет поскорее отмазаться от младшего и заняться своими делами, которыми и так занимается день напролёт. По крайней мере, Зенитсу думал, что ему наплевать на него.       —...От такого не умирают, — стоило раскрыть рот, как на языке появился солёный привкус крови; Зенитсу бы продолжил препираться, но проблемы ему дома не нужны. Он неохотно взял салфетку, прижал её к носу и снова отвернулся.       Быстрее бы его оставили в покое, наедине с собой. Сейчас он меньше всего желал разговаривать и тем более видеть Кайгаку, из-за которого ему в нос и прилетело. Вот зачем Томиока пустил учителя играть в баскетбол с подростками? Особенно Кайгаку, который раньше занимался баскетболом? Сначала Зенитсу думал, что это шутка и что никто не разрешит преподавателю так сделать; но нет, ошибся, и к тому же недооценил старшего, решив, что он уже разучился играть. Ага, как же.       Зенитсу много наблюдал за тем, как он играет, и восхищался его умениями. Однако никогда бы не подумал, что потом эти умения применят против него, ещё и доведут до кровотечения из носа. Был бы Зенитсу повыше, может, он бы и играл лучше... Учитывая, что Кайгаку его всегда при подаче зажимал и отобрать у него мяч было невозможно. А Зенитсу оставалось только жаловаться, что ростом не вышел.       — Ну, зная тебя... — он ехидно улыбнулся, сложив руки на груди и немного отойдя в сторону, будто стараясь не мешать Зенитсу с его проблемой.       — Можешь хоть сейчас не издеваться надо мной? — он гнусавил, отчего его просьба казалась совсем не важной и даже вызвала у Кайгаку смешок. — Тут ничего смешного нет!       Зенитсу сложил салфетку и рассмотрел на ней кровавые пятна, пробившие его на лёгкую дрожь. Выбрал же время, чтобы спорить и досаждать... Хотя для Кайгаку любая минута это время унижать Зенитсу.       — Да ладно тебе. Не злись так, Щенитсу.       В особенности его раздражает, когда Кайгаку придумывает для него какие-то мерзкие прозвища. Разве что Зенитсу не бесится, когда он его зовёт «солнце», даже если произносит это с иронией и с целью поддеть. И сколько бы он не говорил, что его эти прозвища вымораживают, старшему на это всё равно.       — Я же просил меня так не называть.       — А что плохого? Мило же звучит.       Зенитсу уже хотелось прямо его послать, пусть потом его и будут отчитывать за плохое поведение. Он утёр оставшуюся кровь и скомкал испачканную салфетку, постаравшись скрыть её от своих глаз в сжатой руке. Но отвратительное чувство не ушло; он всё ещё был немного растерян и испуган, а озноб всё не проходил.       Ему казалось, что он опозорился перед всеми, перед братом в частности. Всё такой же бесполезный игрок в команде, ещё и ушёл из зала посреди урока. Благо Томиока разрешил ему отлучиться и не стал корить. Зенитсу желал просто побыть один и ни с кем не сталкиваться в течение следующего часа, хоть это и невозможно. И когда же он научится не винить себя за каждый промах?       Пронзительный холод. Пронзительный, осуждающий взгляд. Кайгаку всё не уходит, нарочно действуя на нервы, портя и без того отвратное настроение. Да и что ему делать здесь, в раздевалке? Нашёл бы себе другое занятие. Кайгаку подсел к Зенитсу, придвинувшись как можно ближе.       — Пожалуйста, уходи, — Зенитсу мнёт чуть влажную салфетку, пытаясь не сорваться на слёзы. Сиплый голос лишь выдаёт его огорчение и усталость. Надеясь на понимание, он получает совсем иное; Кайгаку неуверенно погладил его по спине, затем приобняв за плечо и притянув к себе. Но Зенитсу не сопротивлялся, молча прижавшись к нему и уткнувшись носом в его футболку.       Тепло. Каким бы заносчивым и приставучим Кайгаку не был, рядом с ним Зенитсу всегда чувствовал себя намного лучше. Конечно, они много ссорились и далеко не все выходки Зенитсу мог ему простить, но они всё ещё оставались семьёй и дорогими друг другу людьми.       — Попроси по-английски, — Кайгаку перешёл на полушёпот и запустил руку в волосы Зенитсу, не давая ему отстраниться.       Самым нелюбимым предметом Зенитсу был английский. И вовсе не потому, что учителем английского был его старший брат. Сам предмет ему не давался, сколько бы он не учил правила и не отрабатывал их вместе с Кайгаку. Он изумлялся тому, насколько идеально Кайгаку говорит на иностранном, даже иногда сомневаясь, что тот является японцем и что японский — его родной язык. Зенитсу готов часами слушать его речь, и ему без разницы, рассказывает ли Кайгаку про свою работу или про то, как собрать адронный коллайдер. Ему лишь важен его бодрый, громкий голос.       Любовь к своему уроку у него до боли велика. Вечно заставляет говорить по-английски и отказывается что-либо делать, пока Зенитсу не соизволит на своём ломанном английском его попросить. Но Кайгаку не возмущается по этому поводу, лишь подсказывает, где Зенитсу ошибся. В какой-то степени его английский стал лучше, когда они начали говорить на нём в обычной жизни и каждый день.       Но в этот момент Зенитсу не особо желал переходить на английский. Зачем ещё больше втаптывать себя самого в грязь и ухудшать своё положение? Если Кайгаку ещё и посмеётся над его попытками сказать простейшую фразу по-английски, то это будет полный провал и Зенитсу сгорит при нём со стыда. Им нечего стесняться, ибо уже и не такое друг от друга слышали и видели, да и сейчас они остались вдвоём. Однако ему всё так же тяжело быть во всём честным с братом, в основном потому, что он потом считает себя идиотом за любое неправильное слово. Даже у Кайгаку не получается его усмирить и вразумить.       Во многих делах они всё равно были откровенны и прямодушны. Зенитсу ценил в брате именно его прямолинейность. Иногда она доходила до крайности и становилась грубой, но уж лучше слушать правду, наглую ложь, особенно если ты по звуку можешь легко их различить. Зенитсу начал сильнее смущаться и бояться попадаться ему на глаза, когда они стали жить вместе. Шестнадцать лет, переходный возраст — можно ожидать чего угодно. И это «что угодно» не заставило себя долго ждать; Кайгаку однажды «поймал» его после мокрого сна. Зенитсу думал, что над ним из-за этого будут измываться, и каким же удивлением для него стало совершенное равнодушие. Даже, можно сказать, не просто удивлением, а радостью.       Зенитсу наконец смог слегка отдалиться, ибо подумал, что может случайно заляпать ему футболку кровью. На белой ткани всё же отпечаталась розоватая отметина, бросающаяся в глаза и привлекающая к себе внимание. Хотя Зенитсу отпрянул от него, Кайгаку не прекратил его гладить, при этом вглядываясь в его лицо и держа за руку.       Зенитсу, смотря в его бирюзовые, с отражением увлечённости глаза, не находил, что сказать. Он оробел, метаясь между тем, чтобы отправить его куда подальше и прильнуть, забыв о недавно прилетевшем ему в нос мяче. Это ведь Зенитсу оказался не в том месте и не в то время. Да и, по сути, Кайгаку уже загладил вину тем, что пришёл сюда, бросив игру. Возможно, он стремился показать другим, что волнуется за младшего брата, но сейчас, в этой пустой раздевалке некому доказывать свою заботу. Если только Зенитсу.       —...Поцелуй меня, — заученная и произнесённая им не единожды фраза сама попросилась на волю.       Зенитсу привык его об этом просить. Давно, ещё до того, как дедушка слёг в могилу, он впервые выдавил из себя эти два смущающих слова, которые до сих пор проговаривает с застенчивостью и неловкостью, как будто он всё тот же влюблённый и невинный подросток. Как жаль, что той самой невинности он лишился буквально неделю назад, когда обещанное ему наказание за курение переросло в развратную игру. И в случившемся его поразило лишь то, что их разница в пять лет совсем не ощущается. Малолетний извращенец.       Но тут ещё стоит поспорить, кому из них должно быть стыдно: подростку шестнадцати лет, который выкурил целую пачку сигарет, или его совершеннолетниему брату, что переспал с ним по воле случая. Как минимум, Зенитсу не считает его после этого ужасным братом, в том смысле, что он не навредил ему и обходился настолько ласково, насколько может самоуверенный человек с пылким нравом. В ту ночь Зенитсу познал все прелести «взрослой жизни» — не хватало лишь приложиться к бутылке. Однако он даже и доволен, поскольку лучше дома, с любимым братом, чем с кем-то малознакомым.       Его не принуждали. Он сам согласился и лёг под взрослого мужчину, ещё и насладился этим. А так и не скажешь, что такой скромный парень может такое вытворить.       — Так бы сразу и сказал.       Кайгаку потянулся к нему, едва ощутимо прикоснулся губами; Зенитсу податливо приоткрыл рот, впуская его язык и разрешая себя целовать. Однако он боялся, что их могут застать в таком виде; если кто-нибудь узнает об их любовных отношениях, то увольнение Кайгаку не за горами, а Зенитсу будут до конца школы бранить. Потому он всегда весьма осторожно целовался с братом в школе, стараясь найти такое место, где людей мало и где их не заметят.       После прошедшего по телу холода Кайгаку казался слишком обжигающим, но Зенитсу быстро подстроился под его азарт и горячую кожу. Несколько секунд им хватило, чтобы насытиться нежностью друг друга и оторваться от блудного дела. Зенитсу чуть остыл от пережитой им неудачи, повеселел и явно уже переключился на что-то более интересное.       Они переглянулись последний раз перед тем, как Зенитсу вновь прислонился к нему, обхватив за шею, и тихо промолвил:       — Ты самый худший старший брат.