луна сегодня прекрасна, не так ли?

Леви раздражала давящая повязка на глазах, бинты, а главное — темнота. Вообще, она сопровождала капрала всю жизнь, казалось, он не видел ничего кроме тьмы. Хотя, все же, были проблески, что, безусловно, утешало. Но теперь темнота наступила в буквальном смысле, после того, как Леви истерзали в бою, повредили оба глаза, и было непонятно, сможет ли он видеть хотя бы немного, Ханджи не давала никаких прогнозов, но наказала капралу носить повязку некоторое время. Периодически она меняла ее, и со временем Аккерман будто бы и смирился со своей участью, так что ничего не говорил, когда ему вновь перевязывали раненые глаза бинтами. Поначалу он не мог выполнять никаких элементарный действий: не мог налить воды или найти нужную комнату, так что все помогали ему, и капрал зачастую был раздражен, не потому, что его бесили все вокруг, а потому, что чувствовал себя ущербным. Смешная штука — жизнь, совсем недавно он чувствовал свое превосходство над новобранцами, которые теперь будто стали его обеими руками, да и старые друзья тоже. Леви терпеть этого не мог — привык бороться в одиночку. Со временем капрал немного привык к своему положению, и вскоре смог обходится без чужой помощи. Более того, он старался продолжать работу, хотя не мог толком писать, а ездить на разведку…очевидно, сумасшествие. Не смог бы, даже если бы захотел. Аккермана успокаивала уборка: через месяц он без постоянных ударов об острые углы мог убираться как раньше, особенно в кабинете командора. Пальцами он бережной ощупывал каждую книгу, прежде чем вытереть пыль и поставить обратно на тумбу, и Эрвин иногда так по-доброму ругал его, не за пару разбитых предметов сервиза, а за то, что Леви мог пораниться. Когда-то капрал случайно столкнул со стола Смита чашку, что тут же полетела на пол, а потом пытался сам убрать все осколки, сильно порезался, и в таком состоянии его нашел Эрвин. Аккерман ворчал, что все уберет сам, потом от стыда не издавал и звука, когда командор обработал рану, да еще и призрачно коснулся губами воспаленной кожи над порезом. Возможно, Леви всего лишь показалось. Эрвин не запрещал Аккерману появляться в его кабинете с мокрой тряпкой, просто по понедельникам, четвергам и воскресеньям Смит убирал все бьющееся и острое куда подальше. Он прекрасно знал, что Леви так успокаивается, и всякий раз после уборки он был более мягким и не раздражительным, не противился, когда командор менял бинты на руках, слишком долго задерживая теплые большие пальцы на маленьких и холодных. — Не слишком плотно забинтовал? — Нормально, спасибо. У Леви немного дрожал голос, он чувствовал каждой клеткой кожи, что всякий раз, когда он был рядом с командором, тот приближал руку к его лицу или волосам, но никогда, никогда не касался. Он сдерживался от того, чтобы не поддаться навстречу. Как бы он ни старался контролировать себя, оставаться холодным, у капрала не получалось не подпускать Эрвина слишком близко: Леви терзал себя, ненавидел, хотел убежать и спрятаться, но при этом в один день позволил командору побрить свое лицо. Он был с завязанными глазами, пока Смит находился с лезвием в руках совсем рядом — сумасшествие. В то же время, Леви много лет чувствовал глубокое доверие к командору, не сомневался в правильности ни одного его шага, но Аккермана пугало, что он был слишком спокоен, не чуял опасности или беды, даже когда холодное лезвие проходилось над пульсирующей веной. * — Ты что здесь делаешь? Я нигде не мог тебя найти, — Эрвин забыл взять с собой свечу, так что ему пришлось двигаться в каморке вслепую, но он знал, что Леви здесь. Шумел где-то в углу комнатки: искал что-то. — Господи, здесь же повсюду битое стекло, ты с ума сошел? — Я хотел найти кое-что, потом затерялся и не мог найти дверь, — Леви протянул руку в пустоту, прежде чем почувствовал, что его аккуратно придерживают за бока и ставят на ноги. — Я тебе зачем понадобился? — Незачем. Я просто заметил, что тебя нигде нет и заволновался, стал искать по комнатам — не нашел ни в одной. — Вот как. Эрвин заметил нотки разочарования в приглушенном голосе. Леви хотел бы быть полезным, но, возможно, больше никогда не сможет. По крайней мере, так думал капрал, потому и метался, чувствовал тупую боль в груди после «незачем». Бесполезный, какой же, черт возьми, бесполезный. — Леви, прогуляемся? Вместо ответа Аккерман медленно побрел к выходу, обнаружив его по потокам прохладного ночного воздуха, вышел и задрал голову — небо, наверняка, чистое и звездное. Эрвин вышел следом, запер каморку на ключ и поежился от прохлады: на нем была лишь тонкая рубашка, спешил найти Аккермана и не удосужился накинуть что-нибудь, перед тем как выбежать на улицу. Сейчас же он вызвался прогуляться с Леви по близлежащим окрестностям, просто так или потому, что хотел побыть вдвоем. — Не держи меня за руку, это странно, — Леви нехотя высвободил запястье из большой теплой руки, для приличия недовольно фыркнул и пошел куда-то вперед, сам не знал, куда: вокруг пусто, ни одного дерева или столба, казалось что он попал в другое пространство. — Ведешь себя как вредный подросток, — Смит усмехнулся, не позволяя себе отставать от Леви ни на шаг. — Я взял тебя за руку, чтобы вести по улице. — Сам справлюсь. — Хорошо-хорошо. Аккерман не отходил далеко от командора, спиной чувствовал его пылающую грудь, хотел схватиться, позволить управлять собою, потому что идти в пустоту страшно. Порою Леви ненавидел свою гордость, она была выше его, не позволяла сказать нужные слова, когда это нужно, или просто-напросто снять эту маску бесчувственного подонка. Порыв ветра. Холодно. — Спасибо, что заботишься обо мне. — А? Пустяки. — Нет, не пустяки, Эрвин, — капрал набрал в легкие побольше воздуха, опустил голову вниз и стиснул зубы. Слова приходилось вытягивать из самого себя, будто клешнями. — Ты слишком много делаешь для меня, а я не могу ничего дать в ответ, мне правда стыдно, что я не могу принести никакой пользы, — после этих слов Аккерман почувствовал, как его остановили, настойчиво взяв за опущенные плечи. — Я был оружием в твоих руках, а сейчас… сейчас…я просто гребаная обуза всего отряда. Я прекрасно понимаю, что мне придется покинуть разведку и жить дальше, но, честно, не могу с этим смириться. Я не хочу. Пока ты не взял меня, моя жизнь была как один страшный сон, я творил невесть что и постоянно жалею об этом, но ты ведь, рискуя всем, все равно позволил мне быть рядом, но я не чувствую, что смог отплатить за это. А теперь, видимо, мне и не удастся никогда. — Мне кажется, ты мне сказал сейчас больше, чем за всю свою жизнь, я прав? — Эрвин хмыкнул и присел на одно колено прямо рядом с капралом, что не осталось незамеченным со стороны Леви: он вскинул брови и рефлекторно потянулся рукой к лицу напротив, но тут же пресек это. — Когда ты только вступил в разведку, я действительно относился к тебе как к оружию, потому что ты чертовски, чертовски силен, но прошло столько лет…я же не такой уж бездушный, правда? Ты показался мне жестоким, и я счел это полезным, но ты же совершенно другой, не правда ли? Такой же человек, как и я, как и все другие, Леви. Ты умеешь привязываться. Ценить. Любить и понимать. Как и я. Эти чувства довольно эгоистичны, наверное, но ты не заметил, что вся человеческая боль сходится на недостатке любви или на том, что ее отняли? Мне будет больно, если ты уйдешь. А еще больнее было бы, если б тогда ты не выжил. Мне не так уж и важно, как тебя искалечили, главное — живой, и уж поверь, твое зрение никак не повлияет на мое отношение к тебе. Ты мой близкий человек. — Что ты несешь, псих ненор… — Пойдем-ка домой. Я уже замерз, а ты, наверняка, тоже. Я б дал тебе что-нибудь, только у меня только тонкая рубашка при себе, — Эрвин встал на ноги, после вдруг неожиданно для себя почувствовал холод на предплечье — Леви осторожно взялся своей крошечной, по сравнению с его, рукой. — Так бы и сразу. Нам сейчас направо. — Только быстрее, правда холодно. — Я бы побыл подольше здесь. Луна сегодня так прекрасна, правда? * — Такая прекрасная, что сдохнуть можно, — Леви искренне усмехнулся, опустив голову. — Жаль, что я даже ее света не различаю. — Когда вернемся, опрокинем рюмку-другую? — Опять то мерзкое пойло? Ладно. * — Эрвин, ты опять без закуси? — Ничего, сойдет, — Эрвин залпом выпил рюмку коньяка, а спустя мгновение уткнулся носом в черную макушку, засмеялся. Ну вот, опять. — Ты что делаешь, идиот?! — Так надо, закуски же нет. — Очень смешно, — Аккерман поежился, сжав покрывало на плечах — никак не мог согреться. Он пил мало, прекрасно знал, что это ему потом придется тащить огромную пьяную тушу командора до кровати. Впрочем, он не был так уж и против, если б не большая разница в весе… — Ты пить не умеешь. — Мы только начали, и я все еще нормально соображаю, — Эрвин не спускал глаз с Леви, а капрал, хотя не видел того, но чувствовал тяжесть по всему телу. — Вообще, я не так много пью с тех пор, когда мы поцеловались по пьяни, помнишь? — Конечно, помню, пьяный же был только ты, между прочем, — Леви фыркнул, скрестив руки на груди. — Отвратительно. — Это еще почему? — Потому что от этого отвратного коньяка перегар мерзотнейший. Как думаешь, приятно было? — Я думал, отвратительно из-за того, что я мужчина. Но я тебе не мерзок в этом плане, а? Леви почувствовал себя пойманным. Ужасно. — Я не говорил такого, Эрвин. Это просто… — Мне очень жаль, что так вышло, — командор оперся на руку, отодвинув от себя рюмку. — Я про то, что не спросил разрешения. — Ты к чему этот разговор сейчас затеял? — Леви нахмурился, радуясь немного лишь тому, что Эрвин не сможет посмотреть в глаза. Аккерману казалось, что над ним издевались, испытывали на прочность или вроде того. Ужасно. Это больно, буквально. — Моча в голову стукнула? — Ты прости, конечно, но после того случая я не могу больше смотреть на тебя так, как раньше. И… ты ведь не отталкиваешь меня, не так ли? Не чувствуй ты того же, давно бы послал меня куда подальше, уж я знаю, — голос Эрвина был абсолютно ровен, руки не дрожали, но в душе его творилось бог знает что, но чего уж точно не было — сомнений. — Можно поцеловать тебя сейчас? — Я… — Леви попытался бы что-то сказать, только вмиг забыл будто. Все походит на какой-то бред, мерзкий наивный роман, чушь. Аккерман не хотел отказываться, боялся потерять, но не хотел соглашаться — страшно подпускать т а к близко. Но то ли так подействовал алкоголь, то ли еще какие-то глупости…он не знал. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — Черт тебя дери, — одним рывком Аккерман оказался рядом, так, что Эрвин чувствовал дразнящее теплое дыхание на своем лице, и ему стало так комфортно от этого тепла, что он даже немного прикрыл глаза, а капрал же схватил его за ворот рубашки: не грубо, настойчиво, но будто осторожно. Вообще, Леви не так уж часто целовался. Не понимал, для чего, ничего особенного не чувствовал, и в целом это все странно, еще и все походило на какую-то грязь. Звучит не очень. Но, казалось, он вмиг поменял свое мнение, когда коснулся губ командора, горячих и мягких, согретых спиртным. Эрвин не казался грязным, неприятным, он пах родиной и огнем, его объятия грели не только кожу, но и нечто такое, чего капрал не смог бы объяснить. Он ощущал себя нагим, впервые полностью беззащитным, готовым подчиняться, да хоть упасть на колени прямо сейчас, продать свою скверную душу этому дьяволу, лишь бы это все никогда не кончалось. — Ты решительный, когда хочешь, не так ли? — Замолчи, замолчи, — капрал шумно всхлипнул, слепо тыкаясь носом в шершавую от бритвы щеку, крепко держал пальцами ворот рубашки, боясь потерять это мимолетное захватившее его разум чувство. — Мы будем гореть в аду. — Пошло все к черту, — Эрвин искренне смеялся, проводя по бледной коже прямо под повязкой, вспоминал взгляд холодных серых глаз, скрытых бинтами. — Иди ко мне. Смит бережно держал его за плечи, усадил на свои колени и снова обнял, откинув куда подальше покрывало, которым грелся Леви. Капрал дрожал под его руками: волновался, бился в агонии, не старался выжать из себя слова — Эрвин и так все понимал. — От тебя вкусно пахнет, — командор приложился губами к дрожащей вене на тонкой шее, не кусал, просто замер так, проверяя. — Мылом. Аккерман постепенно успокаивался, его руки нашли себе место на лице Эрвина, он чутко обводил каждую впадинку, морщинку на лице, веки, горбинку на носу, губы. Постепенно черты его лица терялись в памяти, а воспроизвести их по касаниям невероятно сложно, почти что невозможно. Единственное, что Леви никогда не забыл бы — пытливый взгляд больших голубых глаз. Как вспомнит их, тело тут же бросало в дрожь — Аккерман скучал. — Хочу увидеть тебя. Эрвин грустно вздохнул, придерживая младшего за худые скулы, смотрел ровно туда, где за повязкой скрывались глаза. Свеча на столе почти догорала, воск капал на деревянную поверхность, застывая за секунды. — Почему ты вдруг так разговорчив? — Я не знаю, — Леви отстранился, продолжая держаться за воротник его рубашки, тянул на себя, делал маленькие шаги назад вглубь комнаты, — Ты сам в этом виноват. Сказал же, что я такой же, как и ты? Имею я тогда право отдаться тебе? Хотя б раз? — Имеешь, да только ж вот… — командор улыбнулся, наклоняясь к лицу Леви, ощущая его горячее дыхание на губах. — Только раза мало будет. — Ты… — Куда тянешь меня? — Кровать. Ноги не держат. Я останусь на ночь? — Конечно оставайся, я не собирался отпускать тебя. Леви стал чувствовать руки Эрвина везде, стоило ему упасть на кровать, он тянулся навстречу, расстегнул первые несколько пуговиц на его рубашке, грея трясущиеся руки на теплой широкой груди, исполосованной шрамами, он ощупывал каждый, пытался коснуться губами, где это было возможно, шептал на ухо что-то, пока не стал захлебываться своими же вздохами и не потерял способность здраво мыслить. Свеча уже давно догорела, Эрвин не различал взглядом почти ничего, лишь некоторые смазанные черты и отблески от лунного света, что проникал в комнату, ночное небо было яснее, чем когда-либо. Командор наклонился к губам напротив, тихо попросил Аккермана приоткрыть рот, тут же глубоко целуя его. Леви все еще не противился. Ни капельки. Вокруг была гробовая тишина, видимо, все давным-давно легли спать, и потому капрал боялся даже слишком много вздохнуть, а его попытки дышать нормально превращались в отчаянные всхлипывания, ему было так стыдно, потому что не мог ничего поделать с собой, как бы ни пытался найти в себе часть, что была против происходящего — не находил. — Ты прекрасный, — Эрвин медленно раздевал его, целуя каждый освободившийся сантиметр кожи, после сплетая пальцы рук — согревал. — Я не сделаю ничего болезненного. Леви отвернул голову, лицом зарывался в подушку, пытаясь потушить свой жар и смущение хоть как-то, но командор упорно не давал — проводил кончиком языка по чувствительной коже за ухом. — Я не хрустальный, н-не пекись так обо мне, — его голос надрывный, высокий и молящий, что сводило Эрвина с ума, он боялся, что потеряет всякий контроль над собой, перестанет сдерживаться. — Неужели? — Ты все еще одет, — Леви быстро прошелся руками по телу над собой, шурша одеждой. — Нет, погоди, я сам. Эрвин направлял маленькие руки, помогал расстегивать последние пуговицы и пряжку ремня, целовал горячие пурпурные щеки, раскрытые губы и острый кончик носа, зарывался лицом в угольные шелковые волосы Леви сейчас не был воином, впервые в жизни, наверное, почувствовал полную окутывающую безопасность, плевать, что чертовы титаны могут проломить стены в любую секунду, Аккерман полностью забылся. Единственное, с чем не смог никак смириться — не имел возможности заглянуть в глаза напротив, прочитать чужие эмоции, поглотить их. Он старался воспроизвести образ в голове, поглаживая руками крепкий торс и шею, но получалось лишь на считанные секунды — и снова темень. Аккерман чувствовал, как плавится под чужой раскаленностью и нерасторопностью; Эрвин был слишком медленным, он всегда такой: всякое удовольствие растягивал, как жженый сахар, а сейчас без всякого стыда доводил до исступления и лихорадки одними лишь касаниями и шептанием на ухо, чертов демон-искуситель. — Ты так и будешь меня облизывать, пока я не засну к чертовой матери? — Я только лишь довожу тебя до нужной кондиции. — Доводишь до чего? Крепкий же коньяк у тебя, ловелас чертов, — несмотря на свою привычную грубость в голосе, Леви в открытую улыбался, чувствую чужое тепло каждым сантиметром тела. — Я тебе не женщина, можешь не церемониться. — Ты что, куда-то спешишь? Лично я — нет, к тому же, судя по твоей реакции, тебе нравится. Если хочешь чего-то конкретного — скажи. Я все сделаю. — Хочу тебя. Сейчас, — Леви горячо выдохнул в шею командора, требовательно прикусив кожу. — Иначе я не постесняюсь и дам тебе по лицу. — Вы очень чувственны, капрал, — Эрвин отстранился на мгновение, садясь рядом на кровать, опираясь спиной на изголовье, не выпуская из своей руки ладонь Леви. — Сядь сверху, так удобнее. — Я… — Не переживай, свечи не горят, и я не вижу абсолютно ничего. Мы в равных условиях. Смит заботливо прикрыл маленькие плечи капрала одеялом, когда тот сел на его бедра, так было комфортнее, несмотря на то, что холодно уже давно не было. Леви тянулся за объятиями при всяком удобном случае, и Эрвина сокрушало это, что Аккерман так отчаянно тянулся к нему, будто бы к чему-то ускользающему, мимолетному. Он был таким…непривычным, слишком другим: открытым и страстным, казалось, что тот Леви, к которому привык командор, сгорел, оставив после себя лишь смутные воспоминания, которые сейчас превратились в одну сплошную материю, расплывчатую, неясную. — Когда-нибудь я сниму это с тебя, — Эрвин улыбнулся, касаясь пальцами шершавой повязки, после этого медленно спускаясь ладонью ниже, к груди, животу, самому низу. — Все будет в порядке. — Ханджи сказала, что можно попробовать через две недели. Я не пытался ни разу открыть глаза, когда она меняла бинты, боялся не суметь хотя бы различить свет от тьмы, черт, что ты де… — Снизь тон голоса, а то услышат, — командор наклонился к уху Аккермана, нежно целуя мочку. — Я могу дотронуться? — Черт б тебя драл, Эрвин! — Леви тихо зашипел, своей собственной рукой резко прижав ладонь командора к причинному месту. — Не спрашивай разрешения на каждое свое действие, идиот, придурок, мне хорошо с тобой, ясно? Просто делай все, что захочешь. Я доверяю. Командору не нужно повторять дважды, он и сам еле сдерживался от решительный касаний, стараясь тянуть каждую минуту, наслаждаясь теплом и бархатистостью чужой кожи, может быть, его преследовала мысль, что к утру Леви предпочтет сделать вид, что ничего не было, станет еще холоднее, обрастет шипами. Аккерман практически не умел выражать привязанность, но люди тянулись к нему, потому что настоящее человеческое нутро, загубленное самим же человеком, всегда чувствует неподдельное тепло со стороны. Эрвин тоже чувствовал. Ярко, с привкусом остроты и сладости на языке. — Тебе нравится? — Захлопни пасть… Леви держал в ладонях лицо командора, большие пальцы касались мягкой кожи нижних век, и капрал чувствовал, как они трепетали от напряжения; Аккерман стремительно сходил с ума и терял голову, но сдерживал слишком громкие вздохи, прятал лицо в изгибе жилистой шеи, кусал слегка — не больно совсем. Он пытался представить в голове то, как смотрит на него Эрвин, пронзая насквозь льдом голубых глаз; от одной только мысли об этом в груди и низу живота сводило все больше — Леви не привык быть желанным. — Ты все еще осторожничаешь? — Аккерман сплетал пальцы с пальцами Эрвина, подталкивал к быстрым грубым движениям, ощущая жар и влагу на руках, но стыдился намного меньше — смысла нет. — Смелее, командор. — Что за пошлости? Капрал быстро поцеловал его, заглушая сдавленный вскрик; Эрвин измученно улыбнулся и заботливо обнял младшего, растворяясь в его неумелой ласке. Леви тихо грязно ругался, а Смит посмеивался из-за этого, проводил свободной рукой по его пылающим щекам, вплетал пальцы в запутанные волосы и оттягивал их, замечая, что Аккерман расслаблялся еще пуще прежнего от этого. — Ты говорил, что терпеть не можешь, когда тебя трогают за волосы. — А ты говорил, что только по женщинам, что с того? — Получается, мы оба немного приврали друг другу? — Эрвин дразнился, специально переодчески останавливал движение руки на возбужденной плоти, кусал мочку уха, забавлялся, как ребенок, ей-богу. — Я не врал, мне лишь не хотелось бы, чтобы меня трогали все подряд. Я ни разу не говорил, что тебе нельзя касаться моих волос. — Я исключение из правил? — Ты сам как думаешь, идиот? Ты лапаешь мой чертов член, неужели это похоже на нечто обыденное и доступное каждому? Аккерман привык грубить настолько, что даже в такие моменты не мог выразить нежность словами, точнее, он делал это не так, как принято. Язык не поворачивался говорить что-то ласковое, но его ругательства звучали непривычно мягко, интонация была тихой и сладкой, Эрвин вслушивался в каждое сказанное слово, потому что Леви обычно был скуп на слова, говорил коротко и по делу, что не могло не расстроить. Смит не смел говорить о любви, о том, что чувствовал, будто его что-то царапает изнутри из-за недосказанности. В обычной жизни подбирать нужные слова не составляло труда, но только не сейчас, когда Леви был перед ним в таком виде: нагой не только телом, но и душой — Эрвин боялся навредить, особенно словами. Если скажет о том, что любит, вдруг спугнет? Или покажется наивным? Или оставит глубокую рану на сердце, если, поклявшись в вечной привязанности, погибнет? — Эрвин… — капитан обвил руками массивную шею, наклонился к уху и шептал тихо-тихо, будто опасаясь, что стены услышат лишнего: — Я хочу всегда быть рядом, даже если понадобится спуститься в горящий котел. Эрвин замер, и на миг обрадовался тому, что Леви не видел его лица. Аккерман, тот, на кого вешали ярлык неспособного к любви, взял и так просто сказал о ней. Простыми словами, без украшательств, но так искренне, как мог бы только он. Командор взял его руки в свои, касался губами каждой выпирающей костяшки и царапины, прежде чем втянуть в долгий поцелуй, полного доверия и теплоты. — Положись на меня.