Твой

— Ах ты маленькая дрянь. Свист плети за спиной заставляет зажмуриться и стиснуть зубы, внутренне напрячься, приготовившись к встрече с болью. — Шлюха. Первый удар обжигает спину. Хочется закричать, но каждый крик будет наказан дополнительным ударом, поэтому он держится, изо всех сил сжимая челюсти. — Грязная шлюха. Второй удар гораздо сильнее, и Морти пропускает стон сквозь стиснутые зубы. За спиной слышится усмешка, и сразу же — новый свист. — Тупая ебливая тварь. Годишься только на то, чтоб ноги раздвигать. От третьего удара, приходящегося накрест через первые два, из глаз начинают течь слёзы. То, что надо. В точности, как он заслужил. Морти скулит от боли, грубый голос за спиной рявкает хрипло: — Что ты там пищишь. А ну заткнись, сука, а не то мне придётся преподать тебе урок. — Извините, пожалуйста, сэр, — еле выдыхает Морти и получает ещё удар. Ловит ртом воздух и наконец-то чувствует приход. Адреналин и эндорфины боли — вот на чём он сидит. Дудка для гопников, синтетика для мажоров, только истинные ценители кайфа знают толк в ощущениях. Так, чтобы проняло. Так, чтобы ничего не осталось, кроме его обнажённой спины и плётки, выбивающей дерьмо из его тупой башки. Чтобы наконец почувствовать что-то. Почувствовать себя живым. Плётка раз за разом опускается на его спину. С каждым новым ударом счастье вплёскивается в кровь. Морти почти никогда не кричит: его партнёры выдыхаются раньше. Вот и сейчас: Эдди (Гарри? Мёрфи? Морти не помнит, ему вообще похуй: он не собирается никого поздравлять с днём ангела, у его партнёра всегда одно имя — Боль) бросает плётку на пол, Морти слышит, как он дёргает вниз молнию джинсов. — Хватит с тебя, сучка, — бормочет Эдди, пыхтит, надрачивая себе, собираясь, видно, спустить ему на спину. — Можешь подрочить, — милостиво разрешает условный Эдди. Морти, всё ещё будто в тумане, вежливо кладёт руку на свой член, пару раз проводит вдоль. Возбуждение уже почти спало, и сейчас он точно не кончит, но ему похуй, как и на то, сольют ли ему на спину, на лицо или выебут. — Ты в порядке? Эдди на секунду застывает над ним, изображая заботу. Морти выпрямляется, оборачивается, кивает. — Д-да, всё окей. Сп-пасибо, сэр. — Ладно. До скорого, малыш. — Эдди нагибается, чтобы небрежно-ласково потрепать его по волосам. — Хороший мальчик. Морти остаётся на полу, ждёт, пока партнёр оденется и свалит, оставив плату за номер. Поднимается на дрожащих ногах, отправляется в ванную. Смывает со спины следы чужого удовлетворения, вздрагивая и шипя от боли, пока тугие струи воды попадают на свежие ссадины. Сколько их там уже, на его спине, превратившихся в белые шероховатые рубцы? Наверное, не одна сотня — еле успевших зажить до того, как спину перережет новая красная полоса. Вернувшись в комнату, Морти считает бумажки, оставленные Эдди или как там его звали, как был, голышом бросается на нетронутую постель. Нащупывает пачку сигарет, которую тоже оставил его приятель, закуривает. Нужно возвращаться в общежитие: готовиться к контрольной, собачиться с соседом, пролёживать бока, уставясь в стену. Дождаться, пока сосед свалит на какой-то свой всратый кибер-турнир, запереться в ванной, разглядывать красные капли, вытекающие из-под тупого лезвия бритвы — его лучшей подруги по колледжу. Зажмурившись, почти слышать микровибрации от падения капель на отдраенный уборщиком фаянс раковины, пока вспоротые сосуды пульсируют толчками крови, пока горячая жидкость просачивается сквозь дрожащие ресницы. Вернуться на свою койку, лежать, уставясь в потолок, наконец-то подрочить в салфетку, вспоминая другой хриплый голос, смешивающий его с дерьмом, другие пальцы, оставляющие синяки на его запястье — «Ну давай же, Морти, скорее, что ты еле шевелишься, ленивая ты задница». Всхлипывать после оргазма, такого же горького и солёного, как капли, стекающие с носа. — Рик, — шепчет Морти, обводя пальцем шероховатости на выкрашенной невнятной краской стене. — Рик, ебливый ты мудак. Джессика дала ему в одиннадцатом классе, на школьной вечеринке, в туалете, сперва отсосала, стоя на коленках прямо на заплёванном полу, а потом развернулась задом, упираясь локтями в сливной бачок. Он трахнул ее так, как она этого хотела — грубо и грязно, и ушёл, не дождавшись, пока она оденется. Не почувствовав почти ничего, кроме смутного удовлетворения: поимел наконец-то свою детскую мечту. Не то чтобы он не догадывался, что его мечта о самой красивой девчонке из класса — всего лишь фальшивка. Но в тот день ему стало окончательно ясно: у него нет надежды снова стать нормальным. Надирая Джессике её грязную пиздёнку, он знал, чего он хотел: самому стоять на её месте, животом через сливной бачок, мордой в грязный кафель. И чтобы Рик был рядом, больно держал за волосы, сдавливал его горло, драл его зад своим ремнём. Когда он понял, что сломан? В тот раз, когда Рик прижимал его к стене, держа нож у горла? Или когда орал на него, обещая сто лет Рика и Морти, после того как сбежал от федералов? Был ли Рик виноват в том, что его перемкнуло, или он был сломан изначально, а его безумец-дед просто помог его подноготной вырваться наружу? Выходные ничем не отличаются от будней, разве что не нужно тащиться на лекции. Да ещё тишиной. Почти все студенты сваливают — кто домой, навестить родных, кто к друзьям или любовникам. Любовники Морти проводят выходные со своими жёнами, мужьями, невестами, изображая рядовых граждан с нормальными сексуальными желаниями. Морти пялится в стену, не имея ни сил, ни желания стащить жопу с кровати. Под конец воскресенья общага начинает потихоньку превращаться обратно в жужжащий улей, в дверь то и дело стучат и даже вопят, умоляя пустить поссать, пососать залупу, поставить подпись в поддержку запрета трансгендерным женщинам участвовать в демонстрациях за женские права. Морти глубоко поебать на наличие или отсутствие хуя у участниц женских демонстраций, поебать на то, что ему обоссут дверь, на то, что Брюс — сосед — отхуесосит его за бардак в ванной. Гораздо сильнее его напрягает зуд на подзажившей спине и чувство абстиненции: он торчит на боли, и ему нужна доза. Его одинокие развлечения в ванной слегка утихомиривают его тоску, но настоящее удовлетворение принесет только другой человек, стоящий за его спиной, не жалеющий сил на удары. Когда Брюс вваливается в комнату, принеся с собой запах двухдневной попойки и двоих шлюховатых первокурсниц, Морти сдаётся. Схватив в охапку рюкзак и куртку, выскакивает вон. «Тот самый паб», в котором он цепляет друзяшек по интересам, всего в трёх автобусных остановках от кампуса. Морти не боится, что его узнают: он же не препод, чтобы трястись за репутацию. А родителям, в принципе, срать, где он тусуется после колледжа, лишь бы не устраивал больше историй с кровавыми разводами на полу их ванной и отрывал зад к психологу раз в месяц. В пабе темно, как обычно, приглушённый рок создаёт фоновый шум, за стойкой торчат завсегдатаи, новички жмутся по столикам. Всё, как обычно. Морти собирается просто тихо нажраться за стойкой, но и не обломается, если подцепит кого-нибудь. — Привет, — тихо говорят ему из-за его правого плеча, пока он высматривает смысл жизни на дне своего стакана. Обернувшись, Морти встречается взглядом с молодым мужиком, тощим, патлатым и обтрёпанным. Так мог выглядеть Рик несколько десятков лет назад. Обычно так выглядят безработные днари и наркоманы; он сам, скорее всего, превратится в такого через пару лет после колледжа. — Привет. Меня зовут Морти, а тебя? — А меня Джим. Что, вкусно? — Джим кивает на Мортин стакан. — Да не особо. Есть предложения? — Для такой сладкой детки — найдём, — Джим ухмыляется, и Морти ухмыляется ему в ответ. Не скупится на пошлости и сразу переходит к делу — просто отлично. Морти не нужны сюсюканья и реверансы, ему нужно, чтобы его хорошенько отпиздили, напомнив ему о том, какое он дерьмо. Джим оправдывает все ожидания. Притащив его в свою квартиру, больше похожую на притон, тут же толкает его на пол, задаёт хорошую трёпку его заднице, а затем плечам — размеренно, со знанием дела, усмехаясь его скулежу и повизгиваниям. В награду после длинной порки раскладывает его поперек кровати и ебёт почти насухую, даря дополнительные ощущения — на этот раз Морти даже умудряется кончить. Оставив его лежать ничком, уходит за бутылкой, возвращается с пакетом порошка, снюхивает пару дорог с его спины, пока он приходит в себя. Вливает ему в горло чуть не полбутылки, искрит глазами, чмокает в нос. Сам забивает в его список контактов свой номер. Морти ошалело моргает: всё это чересчур похоже на грёбаное свидание. Всё это выглядит так, будто ему наконец повезло. Неужели он ещё способен на эмоции? После двух этих грёбаных лет бессмысленности и поиска ощущений со случайными партнёрами, которых он не утруждался запоминать в лицо и по имени, с которыми, возможно, знакомился заново, приходя в паб за дозой? Неужели он наконец-то сможет слезть со своей зависимости, которую не может облегчить даже ударная доза его излюбленного кайфа? Спустя два года Морти всё ещё помнит. Будто это было вчера. Зажимая над раковиной свежий порез, он зажмуривается и вспоминает, как впервые проделал это — чтобы хоть немного унять тупую боль в груди после того, как он снова наорал на него. После того, как он снова чуть не погиб из-за него, выполняя очередное невыполнимое задание. Снова повёл себя как идиот, как трусливый кусок говна, снова, в который раз проебался. Чуть не подвёл его. Какой сладкой оказалась эта новая боль. Гораздо острее, гораздо сильнее. Боль-искупление, боль-спасение. Вспоминает, как снова и снова делал это — наносил себе порезы спизженным у деда ножом. Прижигал себе кожу бычками: возле сгиба локтя, на предплечье, на внутренней стороне бедра. Боль обнуляла мозг, очищала душу. Позволяла примириться с собой. Простить себя — раз уж он не мог. Как он мечтал, чтобы его дедушка похвалил его — хоть раз. Как ему хотелось получить от него хоть что-то за свою преданность. За свои жертвы — временем, оценками, здоровым сном по ночам. За свою веру в него, несмотря на то, что он вел себя со всеми как мудак, не делая исключений для членов семьи. Даже для него. Рик не давал ему ничего, кроме боли — от ушибов и царапин, полученных в погонях за добычей, от ран, полученных в схватках с монстрами. От собственного мерзкого характера, заставляющего говорить гадости и обзываться, даже когда виноват был он сам. Эта боль была единственным его подарком — и Морти начал хотеть её. Каждое грубое слово, каждая насмешка впивались ему в сердце и в лёгкие, заставляли горло сжиматься в преддверии слёз. Его равнодушный боже-опять-это-ничтожество-взгляд протыкал его грудь, как раскалённый нож. И Морти хотелось ещё. Он полюбил эту боль, и ему хотелось больше. Хотелось, чтобы тонкие пальцы, сжимавшие штурвал, так же сильно сжались на его горле, оставили синие пятна на плечах и запястьях. Чтобы хриплый голос над ухом говорил ему о ненависти и о презрении, делая ему ещё больнее. Чтобы его развернули спиной, поставили на колени, уткнув носом в пол, и драли ремнём, приговаривая ехидно, какой он трус и слабак. Как он пытался провоцировать — по-детски наивно, бесхитростно, разбив какую-нибудь дурацкую колбу с важным реактивом или перепутав выключатели. Рик орал на него, обзывая тупым куском говна, взбешённый, улетал без него — пальцем не тронув, и вечер без Рика становился худшим из наказаний. Только один раз Рик влепил ему пощёчину — долгожданная боль полоснула по сердцу — и сам же как будто смутился, жалея о том, что позволил себе, хотя и считал наказание заслуженным. Рик свалил в подвал, заперев дверь на магнитный замок, а Морти стоял в ванной, прижав руку к щеке и глупо лыбясь отражению, как влюблённый дурак. Больше ему такого не перепадало. Как однажды он слегка перестарался, устроив маленький Уайтчепель в ванной — и навсегда запомнил гнев, которым полыхнули глаза Рика, случайно вернувшегося за чем-то и напоровшегося на него. Рик бинтовал его, сквозь зубы обещая, что в следующий раз «просто вызовет скорую, и тогда уповай на господа своего Иисуса Христа, тупой кусок дерьма». А он, ошалев от потери крови и ударной дозы обезболивающего, которого Рик не пожалел для него, не мог перестать пялиться. Рик был словно колдун из страшной сказки, одним движением руки способный вылечить, умертвить или воскресить. — Ударь меня, — сказал Морти непослушными губами. Рик, обернувшись, уставился на него, как на самку громфломита, на его глазах разродившуюся двойней. — Чё ты несёшь, идиот. — Ударь меня, пожалуйста, — повторил Морти. Голова кружилась, и он сам не ведал, что творил — иначе заткнулся бы, не успев рот открыть. — Я, я хочу, чтобы ты побил меня. Я так долго хотел. Морти протянул ему свои руки, перемотанные бинтами, показывая старые шрамы. — Это всё... я сделал для тебя, — сказал он, не зная, что позже готов будет откусить себе за это голову. — Посмотри. Правда красиво? Я хочу, хочу, чтобы ты сделал мне так сам. Своей рукой. Пожалуйста. Морти вспоминает и не может вспомнить, чего было больше в тот момент на лице у Рика — ужаса или отвращения. Тогда же ему казалось, что его любимое божество спустилось к нему со своих горних вершин и готово наградить своей высшей наградой — смертью. — Заткнись, Морти, — прорычал Рик, наскоро делая узел на его перевязках. Это был последний раз, когда кто-то из Смитов видел его. Джим устраивает Морти долгие порки, предварительно засунув в задницу плаг для разогрева, а потом дерёт, ухватив за волосы. Ласково и ехидно называет его своей маленькой сучкой. Заставляет брать в рот, глядя в глаза, и ходить голышом на четвереньках, перемещаясь между комнатами. Джим, похоже, торчит на чём-то тяжёлом, потому что периодически просыпается ночью и спрашивает Морти, как его зовут, но Морти поебать. Морти знает, что никогда не полюбит Джима, но это не мешает ему регулярно уходить с ним в саб-спейс, и ему достаточно. Достаточно для того, кто полгода сидел на успокоительных. Кто каждый день бинтует располосованные предплечья и заклеивает красные отметины на бёдрах широкими полосками пластыря, выбирает максимально закрытую одежду даже в жару. До сих пор посещает психолога, вежливо отсиживает положенный час под сочувственно-насмешливым взглядом, изредка скользящим по длинным рукавам и высокому горлу его водолазки, дежурно отвечая на дежурные вопросы, и сваливает, предвкушая хорошую порку. До сих пор не понимает, зачем живёт. Зачем ходит на лекции, пишет контрольные — разве ученая степень или хорошая должность сделают его чем-то большим, чем кучка молекул, бестолково плывущая среди бескрайней бесконечности вселенной? Сделают чем-то достойным для неё?.. И для него. Рик свалил, выкинув Морти из своей жизни, как отработанный урановый стержень, как сломанное оружие. Как надоевшую игрушку. Показал ему, как велика и отвратительна может быть вселенная, и свалил, оставив его на растерзание собственным загонам. Сто лет Рика и Морти оказались фальшивкой, наглым пиздежом, дерьмом собачьим — стоило ему доставить проблемы, как его тут же отодвинули в сторону и забыли о нём. Бросили обратно в серую, унылую обыденность без бластеров и приключений — как головой в дерьмо макнули. Так ему и надо. Джим наказывает его долго и умело, пока Морти не забывает, как его зовут. Безуспешно пытается нанюхать или накурить — Морти с нервным смешком отказывается, его психика и так похожа на старый трухлявый дуршлаг. Заказывает пиццу и суши на дом, достаёт расстроенную гитару из-под дивана и поёт ему Нирвану, дилетантски перебирая струны, тряся головой, чтобы откинуть назад упавшую на глаза чёлку. Рик в свое время фыркнул в лицо Морти на робкую просьбу тряхнуть стариной и сыграть ему, Рик никогда не рассказывал ему о том, как Шопенгауэр мучается приступами паранойи, прячась под письменным столом от призрачных грабителей. Рик просто брал его за шкирку и швырял под ноги куче вооружённых до зубов инопланетян, но его призрак по-прежнему стоит за спиной у Морти, угрюмо нахмурившись и разглядывая, как чужой мужик оставляет красные полоски на его заднице. Оценил бы Рик качество, с которым Джим порет его внука? А как, интересно, Рику понравилось бы его мастерство в связывании? Шёлковые веревки больно впиваются в кожу, и Морти тихо скулит, закатывая глаза, пока Джим неторопливо трахает его. Однажды Джим приволакивает свечи, и они развлекаются, каждый по-своему, пока горячие капли падают Морти на поясницу. — Какая романтика. — Голос Джима чуть насмешлив. — Детский сад какой-то, не находишь, Морти? — Мм, — отзывается тот слегка отстранённо — боль от кипящего воска достаточно сильна, чтобы завладеть его вниманием. — Давай... ну, давай ты выебешь меня страпоном, если тебе хочется по-жёсткому. — Страпон... хм. — Горячий воск перестаёт капать на спину, Морти, приходя в себя, оборачивается. Джим стоит позади, раздумчиво помахивая плёткой с металлическими шариками на концах — они использовали её несколько раз, но только после того, как свежие ссадины заживут, иначе даже Морти с его довольно высоким порогом боли не перенёс бы. — Ты, ты хочешь это? — недоумённо спрашивает Морти. — Но... но ведь порка была только вчера, у меня спина в клеточку... — Спина — да, — мурлычет Джим, подходя ближе и щёлкая плёткой, натянутой в ладонях. — Но у тебя же ещё задница есть. И плечи. Морти делается тревожно. До сих пор Джим не нарушал правила, не принуждал его, если он не хотел, не переходил границы боли. — Может... может, через недельку, а? — Морти пытается взглянуть партнёру в глаза, но это проблематично: Джим связал ему руки за спиной, пока плавился парафин. — Да всё будет хорошо, детка, — говорит Джим вкрадчиво. Его лицо, осветившееся всполохом свечи, вдруг кажется Морти зловещим. — Ты же доверяешь мне, верно? Если станет невмоготу, просто скажи... Что там у нас? — Красный, — говорит тихо Морти, отворачиваясь. — Наше стоп-слово — красный. Металлические кончики плётки обжигают задницу. Морти зажмуривается. — Плохой мальчик. Морти скулит, встречая эйфорию боли: его партнёр хорош, тут не поспоришь. — Глупый малыш, не слушался папочку. Придётся наказать тебя за это. Удары становятся сильнее. У Морти захватывает дыхание, к глазам подступают слёзы. Следующий удар приходится на его спину, аккурат поперек вчерашнего следа, и он вскрикивает. — Гадкий, непослушный мальчишка. Я научу тебя, как нужно себя вести. Голос Джима по-прежнему ласков, но плётка в его руке безжалостна. Если бы Морти не был конченным мазохистом, он ещё три удара назад воспользовался бы стоп-словом. Но он терпит, зажмурившись и сжимая зубы. Ведь он заслужил. Он ни на что не годится, кроме того, чтобы быть чьей-то подстилкой. Чтобы его драли, как последнюю шалаву, без толики уважения, небрежно и бесхитростно. Он безмозглый, неуверенный, жалкий кусок дерьма, которым можно воспользоваться и выбросить, потому что от него нет толку, кроме его растраханной дырки. Он ни на что не способен, только раздвигать ноги и орать. Рик был прав, что оставил его. — Рик, — шепчет Морти тихонько, смаргивая слёзы с глаз. Не слыша сам себя. Ему бы понравилось. Так — точно понравилось бы. Так жестоко, прямо поверх незаживших ссадин — он сам мог бы так же. Он был так щедр на боль, он был готов дарить её безвозмездно. Он бы одобрил. Как его недотёпу внука учат уму-разуму, выбивая дерьмо из его тупой башки. — Что ты там бормочешь, сука? Джим замирает над ним, прислушиваясь, но Морти лишь всхлипывает, улыбаясь сквозь слёзы. Джим бьёт его со всего размаху, и Морти кричит. Боже, как больно. Только один человек смог бы сделать ему так же восхитительно больно. — Рик! — Что? Кого ты там зовёшь, гадёныш?.. Джим прижимает его шею коленом, склоняется над ним. — Здесь с тобой только я, твой Господин, ты забыл, как меня зовут, щенок? — Простите... простите, сэр... — За каждый крик — лишний удар, тебе ясно, сучка?.. — Да, сэр! Сжав зубы изо всех сил, Морти терпит, но у него не получается быть полностью тихим, не получается сдержать стон. Его член стоит, как обычно бывает от боли, соединённой с мыслями о нём. Джим усмехается. — Какая же ты развратная сучка, Морти. Это не детей нужно беречь от педофилов, это взрослых нужно беречь от таких, как ты... маленькая блядовка. Тяжело дыша, Морти переводит дух: удары прекратились, и он уже решил, что Джим наигрался. Однако через миг острая боль вспыхивает у него между ягодиц: судя по толщине и твёрдости предмета, поехавший мудила засунул ему в зад рукоятку плети. — Таскаешься ко мне, шлюха, а сам думаешь о ком-то другом, — яростно шипит Джим. — Берега забыл, тварёныш? Придётся напомнить тебе, кто твой хозяин, маленькая ебливая мразь. Он двигает рукой, и Морти воет от боли. Его растраханная задница привычна к многому, но твёрдая рукоятка ощущается намного хуже, чем гибкий страпон или член. Отсутствие подготовки и его согласия тоже играют свою роль — правила БДСМ идут нахуй, Морти тупо насилуют в зад. Доигрался. — Красный... красный! — воет Морти сквозь слёзы, но в ответ получает лишь новый смешок. — Нет, паршивец, ты должен получить сполна. А чего ты ожидал, меняя партнёров, как перчатки, впуская в свою жизнь и задницу всякое дерьмо? — говорит ехидный голос в его голове. Морти дёргается, пытаясь вырваться, и его отпускают — всего лишь затем, чтобы садануть ногой по рёбрам. — Пожалуйста, — Морти плачет, размазывая сопли по полу. — Пожалуйста, сэр. Простите меня, я больше так не... — Терпи, сучка. Будешь делать, как я скажу. Я твой хозяин, и ты будешь делать что велено. Мудила продолжает приходовать его зад, и Морти смиряется, бессильно опускает голову на пол, закрывает глаза. Боли и страха так много, что организм не выдерживает, отправляет сознание на другой край реальности. А там, там Морти ждёт он — его Рик, прекрасный и неповторимый, тот, для кого он создан, тот, кто от него отказался. — Рик... — Да ты, блядь, издеваешься! Джим снова хватается за плётку: на исполосованную спину Морти вновь ложатся, один за другим, безжалостные удары. Джима забрало, и он совсем потерял берега. На сотню парней, которым Морти подставил свою спину, должен был попасться хотя бы один псих. Он сейчас убьёт тебя, — думает Морти ужасающе спокойно. Что ж, Морти Смит, похоже, пришла пора молиться Богу. — Рик, — выдыхает Морти, почти готовый отключиться. — Пожалуйста. Помоги мне. Зелёная вспышка освещает комнату, Морти слышит выстрел. — Наконец-то, блядь. Давно хотел. Морти слышит шаги: Рик обходит его, останавливается перед ним. — Боже. На кого ты похож. Морти поднимает на него глаза. Высокий, растрёпанный, с поджатыми губами — пытается сдержать гнев. Взгляд обжигает кожу. — А я, я думал, ты сдох, — непослушными губами говорит ему Морти. И отрубается. Когда он приходит в себя, над его головой мерцает космос. Слышится слабый гул двигателя. Рик положил его на заднее сиденье. Морти замечает, что укрыт старым пледом, а ещё — что на нём халат Рика, и краснеет, понимая, что был абсолютно голый, когда Рик пришёл. — Куда мы летим? Морти пытается сесть, морщится: Рик явно обколол его обезболивающими, но спина, искромсанная в клочья, ноет, на задницу хуй присядешь. Нескоро теперь он сможет развлечься. — Туда, где тебе помогут, — отзывается Рик из-за штурвала, не поворачивая головы. Морти вытягивает шею, чтобы посмотреть ему в спину. Точно такая же, как тогда, в последнюю их встречу: тощая, обтянутая грязно-голубой тканью тонкого свитера. Ну разве что чуть более сутулая. Лысина блестит сквозь пряди ещё сильнее поредевших волос. На полу перекатываются, звеня, бутылки. Всё как обычно. Как в старые, блядь, добрые. — Я, я в порядке. М-мне не нужна помощь. Рик наконец оборачивается. Морти снова обжигает: на этот раз холодом. — Ты, ты похож на кучу дерьма, Морти. На твоей спине живого места нет. Я уж молчу о твоей заднице. По-твоему, это называется «в порядке»? — Мне... мне просто нужно отлежаться, хм, пару дней, и всё будет в норме. Рик скептически прищуривает глаз, прежде чем снова отвернуться к штурвалу. — У тебя в ванной окровавленная бритва, Морти. Ты тащишь в кровать всякое дерьмо, позволяешь им себя пороть. Как у тебя дела с контрацепцией, Морти? Блядь, я даже не хочу слышать ответ. И как, по-твоему, всё должно прийти в норму? — Когда тебе стало не насрать? — спрашивает Морти ехидно. Рик лишь дёргает плечом, но потом всё же отвечает сухо: — Твои... мамы просили меня присмотреть за тобой, Морти. И если я найду твоё состояние неудовлетворительным, принять меры. — Понятно... — у Морти саднит внутри — он уже и забыл, каково это. Он и не ждал ничего иного. Кашлянув, он продолжает приставать с вопросами — как будто ещё что-то имеет значение. — Меня там снова примутся накачивать успокоительным, а потом выпьют душу групповой терапией? Только на этот раз доктор будет трёхглазым синеголовым инопланетянином? — Возможно. — И долго мне там торчать? У меня экзамены скоро, между прочим. — Если бы я, блядь, не пришёл в этот рассадник греха, где ты ошиваешься, М-морти, у тебя бы вообще могло не быть никаких экзаменов, никогда!.. Рик злится, Морти, не разучившийся несмотря на разлуку чувствовать его настроение, замолкает. Снова кладёт голову на сиденье, чувствуя себя полностью обессиленным. Космос над ним переливается, подмигивает, радуется встрече. Он бы и сам порадовался, если бы не боялся новой разлуки — неизвестно, надолго ли. А вдруг навсегда? Как часто он мечтал о том, как Рик придёт к нему, снова позовёт в приключение. И вот Рик пришёл, но ни о каких приключениях и речи нет. Малышка Дороти выросла и забыла дорогу в страну Оз. Сказка закончилась, он больше не тот малыш, который наивно и восхищённо смотрел на чудеса вселенной со своим дедушкой-учёным. Нахуй он Рику не сдался — дерьмовая куча комплексов и психических отклонений. — А что потом? — Когда — потом? — Ну, когда меня выпишут. Ты расскажешь обо всём мамам? Они посадят меня под домашний арест? Морти слышит, как булькает фляга. Рик долго молчит, и Морти думает, что он не слышал вопроса. А переспросить не решается. Может быть, он сам ещё не решил? Раньше Рик всегда отмазывал его перед мамой — ради приключений, разумеется. Но новость о том, что её сын спит со взрослыми мужиками, которые ещё и избивают его, посерьёзнее пропущенной контрольной. — Сперва... сперва вылечись, а там посмотрим, — хрипло отвечает наконец Рик. Морти моргает, и слезинка стекает по его щеке. Морти молчит, стараясь не шмыгать носом, для верности уткнув нос в воротник халата. — Рик. — Ну чего тебе ещё? — Я жрать хочу. — Потерпи, в клинике, куда мы летим, хорошо кормят. — Ну бли-ин, Ри-ик, — Морти ноет, и Рик оборачивается на него со страдальческим видом. — Не хочу больничную еду, хочу пиццу, и... и стейк, ну пожалуйста... — Твои повреждения нуждаются в том, чтобы ими занялись немедленно, — говорит Рик сквозь зубы. — Ну так... займись ими, — говорит Морти, честно стараясь, чтобы его голос не прозвучал томно. Но, кажется, у него ни черта не выходит. — Иди на хуй, Морти. — Блин, ну можно мне просто стейк, один-единственный? Подработки хватает только на быструю лапшу и донер из подворотни. Ну хорош быть задницей, Рик! — Блядь, вот заноза. Рик тихо ругается на инопланетном и резко меняет курс. — Ты вообще собираешься возвращать мне мой халат, Морти? Там где-то валяется твоя новая одежда — сделал по-быстрому, пока ты слюни пускал в обивку. Морти краснеет, обшаривает сиденье и пол под ним, действительно находит вполне подходящие по размеру кеды, джинсы и футболку — обычную белую, из тех, что он носил в последнее время. Неловко двигаясь, переодевается, протягивает Рику его халат. Устроившись снова под пледом, Морти размышляет, не инсценировать ли ему понос или пробить топливный бак, лишь бы их поездка в клинику затянулась. Лишь бы поболтаться с Риком по космосу ещё немножко. Лишние пару дней, часов, минут. Всю свою грёбаную жизнь. Будто бы исполняя его желание, посреди тарелки разверзается портал. Оттуда выпрыгивает Рик-гвардеец, тут же скручивает руки своему двойнику, обшаривает его карманы на предмет оружия. — Эт что ещё за нахуй? — грубо спрашивает Рик. Шикнув на него, гвардеец лезет в бардачок. — Где она? — Какого, блядь, хуя тебе надо? — Ты знаешь, что мне надо, — шипит гвардеец, обводя безумным взглядом салон. Морти, валяющегося на заднем сиденье под старым рваным пледом, он принимает, видимо, за кучу тряпья. Чем, впрочем, тот и является в нынешнем своем состоянии — он не уверен даже, что сможет нажать на курок бластера, окажись он у него в руках. — Да в душе, бля, не ебу, — рычит Рик. — Ты меня с кем-то спутал по пьяни, мудила. — Жить надоело, мудила? — разочаровавшись в поисках, гвардеец направляет на него свой бластер. — А ну колись, где она, иначе отправишься за борт. Собрав все силы, которые у него были и которых не было, Морти восстаёт с заднего сиденья. Подбирает с пола бутылку, в которой ещё даже плещется что-то, и с размаху опускает её на башку гвардейца. Слегка промахивается — попадает по плечу. С воплем раненой тигрицы гвардеец оборачивается. — Бля, а ты здесь откуда?.. Со связанными руками драться неудобно, но Рик пытается: ногой выбивает пушку из руки гвардейца, пинается, толкает его плечом. В драке они чуть не разбивают лобовое стекло, уделывают пол и сиденья кровищей друг друга, украшают лица друг другу симметричными синяками. Заканчивается тем, что Морти добирается до валяющегося на полу бластера гвардейца и стреляет ему в ногу. Хотел в голову, но руки шатаются как у пьяного, и он опять промахивается. — Лучше тебе сдаться, а не то в следующий раз он пробьёт лобовуху, и сдохнем все трое, — ворчит Рик, гвардеец раздосадованно матерится сквозь зубы, но слушается, снимает со своего двойника наручники. Минуты две все трое сидят, переводя дух и уставясь друг на друга, потом гвардеец говорит: — Так ты отдашь мне её? — Я уже сказал. В душе не имею, о чём ты, — сварливо отзывается Рик. Они вновь буравят друг друга взглядом, затем гвардеец бурчит: — Ну и нахуй тебя. Встаёт, вытаскивает свою портальную пушку. Переводит взгляд на Морти и усмехается. — Вот, блядь, меньше всего ожидал увидеть Морти, да ещё с бластером. Что, наша чаша страданий тебя миновала, или ждёшь, что само пройдёт, а? — Заткнись, — спокойно говорит Рик, не глядя на Морти, и тянется к бутылке. — Ой, да ладно, кто не в теме, — мерзко осклабившись, гвардеец подмигивает растерявшемуся Морти. — Не верю, что кому-то повезло. Я-то своему мозги вправил, ну то есть чуваки с Нимерии вправили, ещё два года назад, когда пошла вся эта хуйня. Никуда теперь не годится, конечно, но как живой щит пойдёт. — Ты, блядь, завалишь свое ебало или нет, пиздло? — рычит Рик, наводя на него ствол. Гвардеец, ухмыляясь, поднимает руки. — Да мне похуй, мудила. Твой Морти, что хочешь, то и делай. — Он снова хватает портальную пушку, стреляет в пол. Перед тем, как шагнуть в зелёную воронку, оборачивается на Рика, прищуривается. — Чё, неужели сам его приходуешь? Поэтому не торопишься на Нимерию, я угадал? — Пошёл нахуй, блядь!.. Расхохотавшись, гвардеец исчезает в портале, бросив на прощание: — Извращенец! Рик отворачивается. Бросает на пол пустую бутылку, хватается за штурвал. Морти, который снова уполз к себе на заднее сиденье, терпит минутку, а потом спрашивает: — Что значит — «никуда не годится»? Рик молчит и сопит раздражённо. — Рик, я не хочу становиться овощем. — Ага, ты больше хочешь стать трупом с растраханной дыркой, завали, Морти, все это уже поняли. Морти таращится на него из-за края своего пледа. Видимо, взгляд жжёт Рику спину: неохотно обернувшись, он всё же смягчается. — Ты не станешь овощем, пёс. Всего лишь трусишкой, который боится нос из дому высунуть, и которого не заставишь взять бластер, чтобы грохнуть громфломита. Обычная жизнь обычного гражданина США, Морти, работа, дом, метро, автобус, никаких космических приключений, никакого стресса. Только и всего. — Только и всего, — повторяет Морти, пытаясь врубиться. — Они дадут мне какое-то лекарство, вроде успокоительных? Ну, я ведь могу просто не принимать его, если мне не понравится, так ведь? Рик молчит, упрямо глядя в окно перед собой. — Да ладно, Рик, ну что изменится, если ты мне расскажешь? Рик бросает на него раздражённый взгляд, но всё же отвечает. — Они зашьют чип тебе в голову. Маленький источник электромагнитных волн, который будет всю твою оставшуюся бестолковую жизнь воздействовать на безнадёжно атрофированный участок твоего маленького нелепого мозга, отвечающий за самосохранение. — Ого. Я, я стану киборгом? Рик фыркает. — Твой папаша киборг с пультом от телека вместо мозга. Это просто... современные методы лечения, пёс. — А... а этот чип можно будет взорвать дистанционно? Или послать на него сигнал, чтобы я пошёл штурмовать Белый дом? — Блядь, Морти, завязывай смотреть земное ТВ. Это... это проверенная практика, инопланетяне все так ходят. Кто-то лечит агрессию, кто-то чрезмерную похотливость. Тебе вылечат страсть к саморазрушению, Морти, только и всего. — А если я попаду под радиоизлучение, он расплавится в моей голове? — Не раньше, чем твоя тупая башка, Морти. Маленькая стоянка у межпланетного кафе почти полностью уставлена кораблями. Сердце Морти ёкает, когда он узнаёт «Бургерспейс» — ту самую забегаловку, в которой они нередко тусили с Риком в те времена. Ещё до того, как он понял, что сломан. Когда всё было в порядке, когда космос был красивой и ужасной сказкой, а Рик — просто странным, но крутым дедушкой. Можно ли утверждать, что Рику дорого это место, и он поэтому привёз их сюда, или он просто соскучился по местным бургерам, которые привлекают сюда народ со всей Галактики, гадает Морти, пробираясь за Риком вдоль рядов чужих кораблей. — Рик. — Чего? — старик оборачивается с недовольным видом, притормаживая. Морти останавливается. В конце концов ему ведь нечего терять. — Я, я просто... Я просто хотел сказать спасибо. Морти подходит ближе, надеясь, что Рик не слышит, как колотится его сердце. — Спасибо, что спас меня. Ну, от этого психа. Под напряжённым взглядом Рика Морти опускается перед ним на колени. Опускает голову. Рик устало вздыхает, Морти не решается взглянуть на него. — Морти. Чего ты хочешь? — Я хочу, — почти выдыхает Морти, зажмуривается, готовый к тому, что его пристрелят или зашвырнут обратно в тарелку, увезут подальше и вытряхнут в открытый космос. — Больше всего я хотел бы быть твоим. Но, раз я не нужен тебе, то, может быть, ты устроишь мне сессию... на прощание? Перед тем, как я стану... ещё большей кучей дерьма, чем я есть сейчас?.. Рик молчит, и Морти считает секунды. Интересно, как выглядит Рик сейчас: удивлённым? Злым? Испуганным? Скорее всего — раздосадованным тем, что его недотёпа внук опять создаёт проблемы, с которыми ему неохота разбираться. — Ёбнутый ты сучёныш, Морти. Ему показалось, или он действительно уловил нотку восхищения в голосе Рика?.. — Я... я сделаю всё, что захочешь... — Морти почти шепчет, сам не веря, что осмелился. — Я... я могу... — он открывает глаза, но не решается посмотреть наверх. Он смотрит туда, куда тянется его рука, дрожа — к брючному ремню Рика. — Твою мать, Морти. Рывком, ухватив за шиворот, Рик поднимает его с коленок. Сильно, не жалея, толкает лопатками к блестящему боку какого-то корабля. Прижимает за шею — не настолько сильно, чтобы Морти начал задыхаться, но он чувствует: небольшое усилие — и эта грань будет пройдена. — Если бы, — тихо и угрожающе говорит Рик. — Если бы я был потерявшим берега уродом вроде того членососа, чьи мозги сейчас размазаны по полу его хибары... Его лицо так близко к лицу Морти, его глаза, полыхающие гневом, прямо напротив — Морти некуда деться от его взгляда. — Если бы я — я — позволил себе взять в руку плеть — да хоть свой ремень — что, блядь, угодно... Рик скалит зубы, приближая лицо вплотную, и Морти зажмуривается. — Я бы избил тебя до смерти, — говорит Рик, почти касаясь губами Мортиной щеки. Морти дёргается, будто его ударили, но сильные пальцы всё ещё удерживают его. — Я бы бил тебя, не обращая внимания на просьбы остановиться, маленький тупой ты говнюк, до тех пор, пока ты не перестал бы дышать. Морти затаивает дыхание. В груди грохочет до боли. Он улыбается, прежде чем ответить. — Я, я был бы не против. Проходит секунда, потом ещё одна. Потом Рик просто отпускает его. Отворачивается и уходит. У Морти ноги становятся ватными, он распахивает глаза, смотрит вслед. — Ну, ты идёшь? — бросает Рик через плечо. — Кто-то стейк хотел. Не помнишь, кто это был? Стейки в «Бургерспейс», как и грёбаную тысячу лет назад, всё ещё лучшие в Галактике, как и бургеры, как и мороженое и всё, что любил тогда Морти. Морти жуёт, пялясь по сторонам на инопланетян, Рик бухает водку, глядя в окно с безучастным выражением лица. — А... а чего хотел тот гвардеец? — вспоминает вдруг Морти. — Опа. Спасибо, что напомнил, Морти. Рик роется в карманах, достаёт какой-то маленький шарик. Вытаскивает коктейльную трубочку из Мортиного стакана кока-колы. Подмигнув Морти, встаёт. — Пойду отолью, заодно и... Он уходит, подбрасывая шарик в ладони. — Вот мудила, — роняет Морти, кусая свой бургер. Рика нет почти пять минут, и за это время мозг Морти придумывает самый охуенный план побега, который только способен. Оставив кучу прекрасной еды на столе, он стреляет у уборщика сигарету и выходит на улицу. Тарелка стоит там, где они её оставили, такая неказистая среди топовых космических шаттлов. Морти чувствует толчок в груди: как же много они пережили вместе с этим кораблём. Как-то по пьяни Рик научил его, как завести любой — абсолютно любой — корабль. Морти садится за штурвал, чувствуя, как трясутся поджилки. Подцепляет край приборной панели, снимает, несколько мгновений тупит, разглядывая хаотически уложенный ворох проводов. Разобравшись, соединяет нужные между собой. Корабль послушно заводится, ухмыляясь, Морти тянет штурвал. Следующий шаг — маскировка. Рик, конечно, найдёт его, но с маскировкой он выиграет время — и сбежит, оставив корабль. Если Рик его поймает — ему не жить. Но такой вариант ему по душе гораздо больше, чем какие-то всратые технологии превращения людей в овощное рагу, будь они хоть тысячу раз современными. Пускай Морти больше никогда в жизни его не увидит, чем станет куском говна типа Джерри — встречаться с Риком по праздникам, вежливо слушать безумные рассказы о приключениях, мечтая, что это безумие никогда его не коснётся. Морти помнит, как Рик-гвардеец обозвал его Рика извращенцем — а ещё помнит, сколько зависти было на его лице, когда Морти помог своему Рику его уделать. Его «Полёт навигатора» длится неделю. Тарелка набита оружием и бухлом, и Морти не обнаруживает каких-либо трудностей, залетая на приглянувшиеся планетки, дабы разжиться едой. Наткнувшись на совершенно очаровательную розово-голубую двойную звезду, Морти решает остаться в её системе. Высадившись на приветливой, населенной разумными, похожими на людей существами, планете, он набивает карманы оружием и запускает тарелку на автопилоте в космос — подальше. Аборигены принимают его за не очень симпатичного соплеменника, и он без проблем устраивается на работу: мойщиком окон в ресторан на крыше небоскреба. Работа позволяет поддерживать необходимую температуру кипения адреналина в крови, восхищение собой и своим поступком не даёт Морти задуматься о поисках приключений. Может быть, он и задумался бы, как только духовный подъём после побега слегка поутих. Но не успел. Рик врывается в его съёмную комнатушку под вечер, после наполненного рутиной и опасностями трудового дня. Лишь увидев знакомый долговязый силуэт, Морти, как был, в одних трусах, пытается ударить по съёбам через окно. — А ну стоять, — гаркает Рик. Но Морти не слушается. Морти бежит к окну, намереваясь воспользоваться пожарной лестницей. Рик не собирается играть в кошки-мышки. Рик не собирается нежничать: он просто стреляет ему в ногу, просто подходит к Морти, воющему на полу от боли. — Попался, сучёныш. Морти уже и забыл, каково это — получать пулю в ногу. — Прости меня, Рик, — пищит он сквозь слёзы, зажимая рану рукой. Рик усмехается, ждёт минуту, пока всё вокруг пропитается кровью, затем наклоняется к Морти и дотрагивается до его ноги каким-то приспособлением — в тот же миг раны как не бывало. — Я просто... просто не хотел, чтобы мне сделали ту операцию, — говорит Морти, всхлипывая через слово — хоть боли больше нет, организм всё ещё в шоке. — Ты маленький лживый говнюк, Морти, — говорит Рик, стоя над ним как скала над мышью. — Ты провоцировал меня, и ты прекрасно знаешь это. — Что? Н-нет, нет, Рик, что ты, — Морти пытается протестовать, глядя с пола наверх, на Рика, пытается не отвести глаз от его ужасного в своём спокойствии лица. Рик будто на этапе нового, пиздец сложного эксперимента — на той его стадии, когда всё, что он создал, не подходит, и он собирается всё уничтожить. — Я, я не провоцировал!.. — Ты мог угнать любой корабль, щенок, — перебивает Рик, и Морти тут же затыкается. — Ты, сука, мог угнать любой корабль с той чёртовой стоянки, и я бы искал тебя грёбаную сотню лет, но ты угнал мой. Они пялятся друг на друга, и Морти теперь совершенно ясно: да, он провоцировал. Он может сколько угодно врать себе. Но Рика, блядь, ему обмануть не удастся. — Зн... знаешь, что? — говорит Морти, глотая слова. — Это ты виноват. Рик хищно сдвигает бровь, его ноздри раздуваются, но он молчит: ждёт продолжения. — Вы... вы все виноваты в том, что мы... такие. Как, блядь, можно остаться нормальным после ваших этих... приключений, блядь, после того, как тебя живьём глотает чудовище, после того, как тебе откусывают руки и ноги... после того, как подыхаешь в сотый, блядь, раз ради ваших сраных изотопов, а вы, — Морти всхлипывает, — а вы преспокойно бухаете в сторонке и только ржёте над нами, ведь «Морти, это же такая хуйня!»... Мрачная тень мелькает в глазах у Рика, когда он слышит эти слова. Сколько раз Морти замечал эту тень — прямо перед тем, как всему наставал глубочайший и беспросветный пиздец. — Я убью тебя, — говорит Рик сквозь зубы. Стрельнув глазами по сторонам, выцепляет кучу Мортиных шмоток, разбросанных по кровати. Протягивает руку и хватает кожаный ремень: тонкий, проклёпанный маленькими металлическими шипиками. Новенький: Морти хорошенько пошопился на днях с зарплаты в местном модном магазинчике, оказалось, у его новых соплеменников вкусы в одежде похожи на земные. — Доигрался, сучёныш. Рик замахивается, и сердце Морти замирает. В самых отчаянных его мечтах Рик бил его по лицу точно таким же ремнём, а потом наклонялся и слизывал слёзы, заливающиеся в ссадины подобно жидкому огню. Щёлкает ремень, и удар приходится на Мортино обнажённое плечо. Он взвизгивает: Рик не настроен играть и бьёт в полную силу. По-взрослому. Именно так, как нужно. Именно так, как Морти мечтал. Как ему не хватало все эти годы. — Гнусный воришка. Маленькая пиздливая тварь. Рик щурит глаза и замахивается снова. Второе плечо обжигает болью, Морти ловит ртом воздух, задыхается. Наконец-то. Наконец-то его мечта исполняется. Снова удар, и Морти попадает в рай. Удар — Морти широко распахивает глаза, глядя в лицо своему божеству. Он заметил его, спустился к нему, чтобы одарить величайшим своим благословением. Удар — из глаз Морти текут слёзы, но он не утруждается смаргивать их. Рик переходит с его плеч на грудь, бьёт не жалея, пригвождая его тело к полу, но душу отправляя всё выше. Его жалкую, слабую душонку, погрязшую во грехе и наконец-то получившую возможность всё искупить. Как же он счастлив, Господи Боже. — Ещё, пожалуйста!.. Рик останавливается, опустив ремень, но через секунду его глаза полыхают огнём, и он размахивается для нового удара. — Заткнись. Мелкая пиздливая дрянь. Боль обжигает наискось лицо, от левой брови до правого уголка губ. Морти пытается дышать, но Рик не собирается ждать, второй удар идёт накрест первому. Слишком больно — слишком даже для Морти, и он инстинктивно выставляет локоть, защищая лицо от нового удара. Ремень проходится по его руке. — Ах ты мелкая сучка, — шипит Рик, и Морти опускает руку, немедленно раскаиваясь. — Прости меня, Господин, — смиренно говорит Морти, и его колотит эмпатией: он чувствует, как Рика проняло этими словами, как его роль окончательно забирает его. — Прости меня, пожалуйста. Я... я украл твой корабль, а потом не послушался приказа и нагрубил тебе. Накажи меня так, как я этого заслуживаю. Всё исчезает: больше нет Морти и его страха, его сомнений, остаётся лишь только его любовь к Господину и готовность к Служению. Морти не хочет ничего — только стоять смиренно перед ним в ожидании приказа. Он сделает ради него всё, что угодно: убьёт себя, Президента Америки, собственного отца — если Рик прикажет. Он умрёт за него. И если Рик хочет, чтобы он умер прямо сейчас — пускай это будет его наказанием. Это будет счастьем. Это будет высшей благодатью: умереть от руки того, кого считаешь Богом. Рик возвышается над ним, сияя холодной яростью. Так же, как когда в одиночку надирал задницы сразу нескольким монстрам в рукопашной, или когда устраивал бойню с одним-единственным стволом посреди батальона солдат. Когда расправлялся с предателем. Когда рычал на Джерри. Когда ехидно спрашивал Морти, как он в очередной раз умудрился перепутать педали на их летающей тарелке. Его Рик прекрасен, Морти смотрел бы на него такого вечно. — Возьми мою жизнь, Господин. Морти шепчет, устремив глаза наверх, на своего Хозяина. Пока ещё те парни из клиники не сделали из него ущербную версию себя, пока он ещё может распоряжаться своей жизнью — он отдаст её ему. Раз уж он не хочет, чтобы Морти служил ему, не хочет видеть его рядом с собой. Рик, замахнувшись было, вдруг опускает руку. Делает шаг назад, не сводя с него глаз. Ремень летит из его руки, дохлой змеёй сворачивается на полу. — Уходи, — говорит Рик, делаясь вдруг жутко бледным. — Уходи от меня, я прошу тебя. Его рука, которую он протягивает к Морти, будто желая оттолкнуть его от себя, дрожит. — Оденься, — говорит Рик, пока Морти, ничего не понимая, таращится на него с пола. Медленно возвращается в реальность. — Мы... мы должны ехать. Его голос дрожит, и Морти тоже дрожит. Ему вдруг становится холодно, ссадины на плечах, груди и особенно на лице начинают саднить. — Куда, Господин? Рик почти отпрыгивает от него, смотрит испуганно, будто не он только что проводил специальный приватный мастер-класс по доминированию. — Не... не называй меня так, — хмурясь, говорит Рик. — Мы едем в клинику, Морти. Там всё ещё ждут тебя. Он закрывает лицо руками, и Морти озаряет. Он никогда не сталкивался с таким на практике, но пару раз читал и видел в фильмах. У него же дроп. Рик отворачивается от него, споткнувшись, садится на край дивана. Достаёт из кармана портальную пушку, бездумно вертит её в руках, опустив голову, не глядя на Морти. Морти отмирает. С трудом поднявшись, добредает до него. Снова опускается на пол, осторожно трогая его колено. Рик дёргается, как от огня. — Не надо. Я не хочу. — Рик, — говорит Морти ласково. — Не надо ничего делать, хорошо? Просто, просто успокойся, ладно? Рик смотрит на него, сощурив глаза, потом кивает. Морти снова притрагивается к нему, и на этот раз всё спокойно. — Прости меня, — говорит Морти, глядя ему прямо в глаза. — Прости, что вынудил тебя. Это моя вина. Это больше не повторится. Я клянусь. Рик снова кивает, и Морти обнимает его колени, тыкается носом в брючную ткань. — Хороший мальчик. Морти знает, что он не был хорошим, с какой стороны ни глянь. Он молча обнимает ноги Рика, сильно-сильно прижимается. Чувствует, как чужая ладонь ложится ему на голову, легко, будто нерешительно проводит по волосам и исчезает. Посидев ещё немножко в обнимку с коленями Рика, Морти решается поднять взгляд. Глаза его дедушки красные и такие уставшие, что Морти теряет силы смотреть в них. Встаёт, неловко цепляясь за край дивана, садится рядом с Риком. Берет его за руку, и Рик не отнимает её. — Тебе нужно лечь, — говорит Морти тихонько. — Лечь и успокоиться. Хорошо? Рик снова кивает, остаётся на месте. Морти осторожно тянет его вниз, укладывает, закидывает на диван его ноги. Поколебавшись, решает просто укрыть его и валить в ванную — хотя бы немножко отмыться и обработать ссадины. — Не уходи, — говорит ему Рик, и он останавливается. — Ложись рядом. Останься со мной. Морти моргает, не решаясь, потом, осторожно перебравшись через Рика, ложится рядом. Ещё секунду поколебавшись, обнимает его, прижимается. Морти успевает задремать и проснуться, будто что-то стегнуло его. Спина под его руками мерно вздымается: может, уснул, а может, просто приходит в себя. Морти тихонько проводит рукой по обтянутой белой тканью лопатке. Спина перестает вздыматься, а потом Рик поворачивается. Морти боязливо встречает его взгляд. Рик притягивает его к себе, обнимает, Морти проваливается в его тепло, окутывается им, как одеялом. — Мой хороший мальчик, — говорит Рик, и сердце Морти бьётся на части. — Я ведь чуть не убил тебя. — Я люблю тебя, — говорит Морти, зажмурившись. — Я люблю тебя, я люблю тебя. Они лежат так пару минут или вечность, Морти точно не знает. Потом у Рика звенит мобильник, чертыхаясь, он ищет телефон в кармане халата, принимает видео-вызов. — Папа, — говорит мобильник голосом Бет. — Ты нашёл его? — Да, дорогая, — говорит Рик устало и смотрит на Морти. Тот, неловко завернувшись в одеяло, заглядывает в экран. Космическая мама хмурится, увидев его, потом улыбается, потом снова хмурится. — Морти, дорогой, ты выглядишь ужасно. Хорошо, что ты нашёлся, вам срочно нужно лететь в клинику, там уже сердятся. И почему вы валяетесь на диване вдвоём? Папа, — говорит она укоризненно. — Ты же должен был всё исправить, а не усугубить. Немедленно вези его в клинику, слышишь?.. — Да, дорогая, — снова говорит Рик и нажимает отбой, прячет мобильник. Вздохнув, смотрит на Морти, и тот неуклюже тыкается ему в грудь. Рик снова обнимает его. — Нам пора, — говорит ему Рик. Морти сопит ему в шею, мечтая умереть прямо сейчас, потом говорит: — Хорошо. Рик отпускает его, но никто не торопится вставать. Они просто лежат, просто глядя друг другу в глаза. — Можно, — говорит Морти, его голос срывается, он переглатывает и начинает снова. — Можно потрогать тебя? Рик кивает, и Морти осторожно кладёт ладонь ему на щёку, потом проводит пальцем по губам. Рик закрывает глаза, и Морти позволяет себе беззвучно всхлипнуть. Наверное, Рик всё же слышит и отводит его руку. — Тебе... не нравится? — Мне, мне я не нравлюсь, Морти, — говорит Рик через паузу. Потом, ещё немного помолчав, продолжает. — Я бы хотел посадить тебя в клетку. — Морти снова видит ту чёрную тень в его глазах. — Я бы хотел избивать тебя так, чтобы с твоих рёбер не сходили синие пятна. Я бы хотел связать тебя и... Он замолкает. Морти дрожит нервной дрожью, не зная, хотел бы он на самом деле, чтобы Рик договорил. — Тебе нужно держаться от меня подальше, — говорит Рик. — Тебе нужно проводить время со своими ровесниками, пить пиво на вечеринках и хорошо учиться, а не подставлять свою спину разным... извращенцам. — Мне уже восемнадцать. Почему все продолжают решать за меня, что мне нужно? — Потому что так будет лучше, Морти, — говорит Рик мягко и садится. — Так будет лучше для тебя. — А может, для тебя? Для тебя и для мам, я же вечно создаю проблемы... — Морти сопит носом, стараясь не реветь: ведь он взрослый восемнадцатилетний мужчина, как же. — Ты ведь сделаешь, как я скажу, верно, Морти? Рик говорит с ним спокойно, без всякого нажима. Морти поднимается с кровати, кивает, опустив глаза. Рик скользит взглядом по его телу, покрытому следами от ремня, хмурится. — Давай разберёмся с твоими ссадинами, Морти. Он снова достаёт тот свой новый прибор, за мгновение затянувший огнестрельную рану. Спустя пять минут ни на теле, ни на лице Морти не остаётся ни одной ссадины, ничего не напоминает о том, что было. — Какое хорошее изобретение, Рик, — говорит Морти ехидно, шмыгнув носом. — Можно устраивать порку каждый день. Рик вздёргивает бровь. — Ты знаешь, что ты поехавший, Морти? — Ну, у меня особо не было вариантов, с твоими ебанутыми генами, Рик. — Ого, — Рик усмехается. — Малыш Морти всё-таки выучил парочку новых слов в своём колледже для взрослых и неебаться-каких-умных парней, вот это да. — Да я от тебя за неделю узнавал больше новых слов, чем узнал за полгода в этой шараге!.. Рик гладит его по волосам, по щеке. Морти не может удержаться: льнёт, приласкивается к его руке. — Я могу сделать так, чтобы ты всё забыл. Что произошло сегодня, — предлагает Рик. — Если тебе так будет легче, Морти. Морти молча качает головой и идёт одеваться. Рик телепортирует их к тарелке — тот самый корабль, который Морти запустил на орбиту. Морти таращит глаза, увидев новый кусок обшивки. — Галактическая служба безопасности, — ворчит Рик, заметив его взгляд. — Патруль летел за беспилотным кораблём, им пришлось стрелять, чтобы остановить его. — Прости меня, — шепчет Морти, украдкой от Рика гладит хромированный бок. Дорога до Нимерии проходит в молчании, но на пути от парковки к клинике Морти прорывает. — А если я откажусь от лечения? Мне уже восемнадцать, и я могу ничего не подписывать. — Ебать мой хуй, Морти. Тем чувакам насрать на твой возраст, они сделают всё, что я скажу, иначе я разнесу их контору на атомы. Ты же знаешь. Морти плетётся за ним, пялясь в замызганную белую спину. Естественно, чего он вообще ожидал. — А если я пообещаю никогда больше, ну, не причинять себе вреда, ты... ты отпустишь меня? Рик хмыкает, но даже не притормаживает. — Ты сам-то в это веришь, пёс? Белое здание клиники уже в паре шагов. Морти останавливается и говорит злобно: — Ты просто хочешь подлизаться к мамам, да? Бегаешь у них на поводу, потому что тебе всё ещё стыдно за тот случай с клонами. Рик наконец-то останавливается, возвращается к нему. Без тени гнева или раздражения вглядывается в его лицо. — Я слишком долго был хуёвым отцом, Морти. Я должен сделать... хоть что-то правильное. Всё будет хорошо, пёс. Рик провожает его до приёмного отделения, где помогает заполнить документы. — Я заберу тебя, когда твой лечащий врач разрешит, Морти, — говорит Рик, когда всё заполнено, и им остаётся только распрощаться. — Если восстановительный период затянется, твоя мама передаст тебе материалы для удалённого обучения, она уже договорилась с директором колледжа. — Ага, — говорит Морти, разглядывая свои кеды — такие пыльные и серые на фоне сияющей чистотой плитки пола. — Веди себя хорошо, ладно? Буду очень тебе признателен, если ты не станешь устраивать тут истории с потоками крови или воровством снотворного, тем самым обрекая меня на ритуальное усекновение гениталий в исполнении твоей космической матушки. — Хорошо, — говорит Морти, из последних сил стараясь не разреветься. — Пока, Рик. — Пока, Морти. Он уходит, и Морти ревёт, кусая губу, отвернувшись, упрямо уставясь на красивый фонтан в форме груши, установленный посреди фойе. Нимерийцы оказываются милыми, похожими на небольших слонов созданиями с неопределенными половыми признаками. Несколько из них, наверно медсёстры (медбратья?) постоянно крутятся рядом, то и дело измеряя температуру, гладя по голове и подкладывая игрушки, Морти попытался объяснить им, что он уже не ребёнок, но они лишь попереглядывались и, снова погладив его по голове, притащили ему большого плюшевого шипзувианина. Вздохнув, Морти принял подарок и больше с ними не спорил. Отревев положенное в обтянутую перекрахмаленной наволочкой подушку, Морти впадает в оцепенение. Курить не разрешают, от его робкой просьбы чувак на посту чуть не упал в обморок — и он лежит часами, разглядывая рисунок на обоях в виде маленьких нимерийцев с бантиками, чередующихся с маленькими нимерийцами с рогатками. Его не пугает предстоящая операция — ему просто плевать. Мамы не передумают, Рик не передумает, так какая нахер теперь разница? Чего ждать, можно лечь носом в стенку и начать входить в свою новую роль, не дожидаясь операции. Взяв и перевзяв у него литр крови на анализы, триста раз осмотрев и смерив температуру, Морти наконец-то провожают в операционный зал. Когда в катетер на руке загоняют иглу с наркозом, ему становится немножко страшно, ему велят считать до десяти, но он успевает только до трёх. В себя приходит он уже в палате на своей кушетке, в голове штормит, но в основном он чувствует себя хорошо. После наркоза в голове такой туман, что Морти не может понять, изменилось ли что-то в нём. После обеда приходит доктор, вежливо расспрашивает о самочувствии, сообщает, что его подержат в клинике ещё пару дней, регулируя интенсивность излучения чипа, чтобы Морти, например, не начал шарахаться от домашних пауков. А потом переведут в реабилитационный корпус, где с ним будут работать психологи, и где он сможет посещать групповую терапию — всё, через что он уже прошёл на Земле. Только к вечеру, когда чрезмерно заботливый персонал оставляет его в покое, он начинает думать. И ужасается. Как он мог творить такое? Морти рассматривает свои руки — предплечья и запястья покрыты сеткой белёсых шрамов от порезов и сигаретных ожогов. Срывается в ванную, пытается рассмотреть в зеркало свою спину: там всё выглядит ещё краше. Если мамы это увидят — они упадут в обморок, а потом запрут его на домашнем обучении до конца курса, понимает Морти. Он бы сам себя запер. Почему он так себя вёл? «Рик». Имя звучит в мозгу, и по телу проходит волна дрожи. Господи Боже, как он вообще подписался на всё это безумие? Почему ни разу не пожаловался маме, чтобы спасла его от выходок её безумного папаши? Неужели... ему всё это нравилось? Морти смотрит себе в глаза и первый раз в жизни думает, что понимает всё. Они просто больные. Оба. Рик, который существует на грани жизни и смерти, которому, похоже, адреналин в крови нужен не меньше, чем кислород. И он, добровольно позволивший втянуть себя в этот пиздец. Морти смотрит себе в глаза и пытается понять, что он чувствует к Рику. Страх. Он пиздецки боится его. Боится, что откроется дверь — и Рик зайдет к нему и снова утащит с собой: в космос на летающей тарелке, не разваливающейся только благодаря воле Господа, в мультивселенную с её психоделом и монстрами. Морти вспоминает их приключения, больше похожие на ночные кошмары или кислотные бэд-трипы — и его глаза наполняются слезами. Господи, как же он не сошёл с ума? Наверное, всё же сошёл. Нормальные люди не встречаются с незнакомцами ради того, чтобы их избили кнутом. Нормальные люди не трахаются, позволив связать себя и засунуть в рот кляп. Нормальные люди не режут себя, представляя, как умирают от потери крови. Или как их дедушка насилует их. Видимо, нимерийцы реально секут в технологиях, и их неебически продвинутый чип хорошенько вправляет Морти мозги: вся его жизнь обваливается на его голову, и он переосмысливает всё, что с ним было. Неужели всё это действительно было с ним? Морти вспоминает все эти удары, которые получила его спина, и его будто холодным душем окатывает. Как можно любить такое? Он решает попробовать. Приносит табуретку, ставит её под лампой. Осторожно снимает плафон. Прикасается к раскалённой лампочке... и, обжёгшись, с визгом отдёргивает руку. Суёт палец в рот, тихо хнычет от боли. Неуклюже спрыгивает с табуретки, уходит обратно в палату и ныряет под одеяло. Пожалуй, он действительно должен быть благодарен мамам, что отправили его лечиться в эту клинику. Теперь, наверно, у него есть шанс снова стать нормальным. А у Рика? Он вспоминает, как Рик говорил, что хотел бы посадить его в клетку. Хотел бы связать его, избивать. Хотел бы убить его. Должен ли он рассказать мамам об этом? Должен ли он рассказать о том, как пытался спровоцировать Рика и о том, как Рик повёлся? Возможно ли, что Рик сам нуждается в таком же лечении? Он ни за что не подпишется на такое. Он скорее съебёт от них в другое измерение, показав им всем знак мира во всех мирах, чем подпишется на это. А вдруг он передумает? Мысль пронзает Морти ледяным уколом. Вдруг он передумает и вернётся за Морти, чтобы делать с ним все те вещи, о которых Морти сам его умолял буквально вчера?.. Первым порывом Морти тянется к мобильнику. Страх бьётся в висках, от страха темнеет в глазах. Он судорожно скроллит список контактов в поисках маминого. Уже почти нажимает кнопку вызова. Нет. Он не предаст его. Как бы он ни был виноват в том дерьме, что случалось с ними обоими. Он не хотел быть таким. И он не хотел, чтобы Морти становился таким. Он просто не мог контролировать своё безумие и то, что в конце концов заразил им внука. Он не мог контролировать то, что его внук влюбился в него. Закутавшись в одеяло, Морти вспоминает их поездки в Блипс-энд-Читс, в кинотеатр под открытым небом, в космическое кафе-мороженое. Вспоминает, как Рик, бухой в хлам, стягивал его с кровати и таскал по космосу полночи, как потом он спал лицом в тарелке с завтраком и проваливал контрольные в школе, и как мама ругалась на Рика, а тот делал вид, что ни при чём. Как же он соскучился. За эти два года без Рика его жизнь превратилась в унылое говно. Тупая, ноющая тоска ложится на сердце, не находит выхода. Морти понимает, почему люди подсаживаются на алкоголь и наркотики. Ему самому помогал селфхарм, но теперь эта дорога для него закрыта, и за неимением других способов его тоска выходит слезами. Морти уже почти спит, измотанный переживаниями и наркозом, когда посреди комнаты с треском открывается портал. В точности как он боялся. Из портала вываливается Рик. — Чё как Мрти. Морти вскакивает на кровати, с испугом вглядывается в зловеще подсвеченное ночником лицо. Рик еле стоит на ногах. — Р-рик... Ты что, бухой? — В распздень, Мрти. Пошатываясь, Рик подваливает к его кушетке, плюхается рядом — Морти едва успевает ноги поджать. — Я предумал, пёс. Пшли со мной. — Что?.. куда? — Как куда? — Рик хрипло смеётся, вцепляется ему в плечо. Морти прошибает паникой. — В прик-ключения, кнешно. Давай собирайся. — Нет, — пищит Морти, окаменев от страха. — Нет, Рик, ты что. Я же в клинике, на лечении. Ты забыл? — Оой, — Рик поворачивает к нему голову, умиляясь. — Малыш Морти, тебе никак успели вправить мозги? — Да, мне только что сделали операцию, Рик, — говорит Морти, безуспешно пытаясь не дрожать голосом. Рик снова хохочет, хлопает его по плечу, роется в карманах, достаёт флягу. Воспользовавшись моментом, Морти соскакивает с кровати, подбегает к двери: рядом с выключателем красуется кнопка вызова персонала. — Рик, уходи, пожалуйста. Я... я сейчас охрану вызову. — Серьёзно? — Рик преспокойно отпивает из фляги, проливая добрую часть на халат и его постель. — Флаг в руки, предатель малолетний. У Морти дрожат руки, но он всё-таки нажимает на кнопку. Где-то за дверью в глубине коридора слышится переливчатая трель. — У-уходи, — повторяет Морти. — Уходи, а то они оштрафуют тебя, а может, вообще посадят в тюрьму за незаконное проникновение. — Блядь, — говорит Рик, вытирая подбородок. За дверью уже слышатся шаги. — А они реально мастера своего дела. Зря я тебя два года назад сюда не отвёз. А может, не зря. Он достаёт из кармана какую-то незнакомую Морти пушку — у Морти сердце уходит в пятки при виде оружия — подскакивает к нему, приставляет дуло к его виску. В дверь стучат, и ласковый голос спрашивает, что случилось. Подмигнув окоченевшему от ужаса внуку, Рик спускает курок. Висок Морти взрывается болью. — Прости, детка, что без наркоза, — слышит Морти ехидный голос над ухом, открывает глаза. Рик ухмыляется ему, поигрывая своей странной пушкой. В дверь стучат уже чуть громче, и Рик поворачивает замок. — Что ты делаешь, — говорит Морти. — У них ключи есть. — Ничего, — отвечает Рик. — Я с ними разберусь, — и снова лезет в карман — на этот раз за обычным бластером. Морти почти на автомате хватает его за руку. — Не надо, — говорит он, а потом до него доходит. Ему не страшно. Он только что схватил Рика за руку, сжимающую оружие — но ему нисколечко не страшно. Рик усмехается. — Да ладно, Морти, эти коновалы только что вскрыли твою башку, хотели сделать её ещё тупее, чем она была. Неуж-жели тебе их жалко? Ну давай шлёпнем парочку на прощание? Морти лезет в его карман, достаёт портальную пушку и открывает портал в тот самый момент, когда в замке поворачивается ключ. Они снова в тарелке, Морти пихает Рика за штурвал, сам садится на своё привычное место. Смотрит на Рика — а тот всё так же ухмыляется, косится на него, заводит двигатель. — Ты что, и вправду хотел убить ни в чём не повинную медсестру? Нимерия за стеклом превращается в бледно-голубую точку, и Рик отвечает: — Я бы с-сделал это, не сомневайся, Морти, ес-если бы потребовалось. А сейчас, да просто решил проверить, — он тянется и щёлкает Морти по его перебинтованной голове. — Не переборщил ли с настройками. У Морти, наверно, на лице написано, что он думает по поводу методов Рика разбираться с настройками: Рик ржёт и снова хлопает его по плечу. — А тебе, я смотрю, полегчало. Рик косится на его колени. Морти смотрит туда же. На них лежат сразу две пушки: портальная и бластер. — Пиздец, — говорит Морти, рассматривая оружие. Он ведь едва в штаны не наделал при виде этого бластера всего минуту назад. — Я так и знал, что тебе просто нужен чип в мою башку, чтобы управлять мной как биороботом. Рик снова смеётся: мягко, раскатисто. Нажимает пару кнопок на приборной панели и, пролив на себя полбутылки, перелезает назад. — Иди сюда, малыш. Морти послушно лезет к нему, и его сердце падает в бездну, когда его тут же сажают на колени, вцепляются в его больничную белую рубашку. — Маленький тварёныш, — шипит Рик ему на ухо, обдавая алкогольными парами. — Всё-таки нажал на ту кнопку, засранец. Хотел, хотел сдать своего дедушку охране, да, Морти? — Прости меня, — шепчет Морти и закрывает глаза. Рик кусает его за шею, лезет жадными руками под рубашку. — Прости меня. — Ты, ты думаешь, достаточно просто попросить прощения? — каждое слово обжигает огнём, как и чужие сухие губы, прикасающиеся к коже у подбородка. — Да я выпорю тебя, паршивец, так, что неделю сидеть не сможешь. — О Боже, — Морти задыхается, он не знает, как ему пережить всё это. Задирает голову, вцепляется в руки, сразу же сжавшие подставленное горло. — Какой же ты... непослушный щенок. Ну ничего, дедушка научит тебя, как себя вести. Я тебя... сука! Рик внезапно отпускает Мортино горло, кидается обратно к штурвалу. — В чём дело? — спрашивает Морти, потирая шею. Рик, колдующий над управлением корабля, без слов тычет пальцем назад. Морти оглядывается, смотрит в окно. Посреди бескрайней черноты распускается красный огненный цветок, а из его сердцевины вылетает корабль. Холодея сердцем, Морти узнает пиратское судно своей космической матушки. — От... откуда у них гиперпрыжок, Рик? — спрашивает Морти, наблюдая, как лепестки цветка скручиваются и исчезают. — Бля, а как ты думаешь, — ворчит Рик, программируя корабль на сверхбыстрый разгон. — Кому-то захотелось слетать в туманность Андромеды на выходные, и добрый папочка Рик всё устроил. — Понятно. У нас, у нас хватит антиматерии, чтобы оторваться? — Сейчас посмотрим. Держись, пёс! Рик разгоняется, Морти пялится в заднее стекло, пытаясь прикинуть, сокращается расстояние между кораблями или наоборот. — Может... может, они хотят просто поговорить? Будто в ответ на его слова пиратское судно выпускает ракету. Рик в ответ выпускает ракету-перехватчик и, оглянувшись на Морти, ехидно дёргает бровью. — Ага, поговорить. — Ты, ты же не будешь стрелять по ним, верно? — робко спрашивает Морти, перелезает обратно на переднее сиденье. Рик закатывает глаза. — Попробуем обойтись без этого, пёс. Хотя они, — он кивает назад, — настроены серьёзно. Думаю, что, поймав нас, они не пожалеют меня, Морти. — Да ладно тебе, ты же ничего не сделал, ты же просто... — Просто ворвался в охраняемую клинику, просто похитил пациента, просто увёз его к чертям собачьим, ты это хотел сказать, Морти? Как думаешь, какое наказание положено за киднэппинг в уголовном кодексе Бет? Рик подмигивает внуку, и тот застенчиво улыбается ему. Пусть космическая перестрелка с мамами — немножко не то приключение, с которого он бы хотел начать новые сто лет Рика и Морти... Но, блядь, когда это его спрашивали?